Глазами ребёнка. Антология русского рассказа второй половины ХХ века с пояснениями Олега Лекманова и

И нога болела довольно сильно. Но ребята словно бы не замечали, и он, уже отчаявшись, всё лез и лез по лестнице и съезжал вниз и вниз, уже молча.
Но и ребята уже не были возбуждены и тоже молчали.
И вдруг первый сказал, словно бы через силу:
– Ну, хватит.
Все сразу оживились и заговорили, и снова всё стало необычным и радостным…
Когда они выбрались из-под трибун, то увидели, что сильно стемнело. Белое стало серым и сгущалось на глазах. Всё стало ощутимо: и позднее время, голод и усталость, и промокшие ноги стыли.
Теперь Зайцев увидел, что и товарищи его обеспокоены тем же, чем он. Это его подбодрило. Они пошли, но не тем путем, что шли из школы, а в обход трибун, к белевшему вдали зданию: там, как говорил первый, была улица, а по ней уже легко добраться докуда угодно.
– А как же мне дойти до Аптекарского? – спросил Зайцев.
– Дурак, мы и выйдем на Аптекарский, – сказал первый.
– Это нам переть, а тебе прямо домой, – с досадой сказал второй.
– Не знать, где собственная улица! – сказал первый. – Это же надо!
Они шли впереди, а Зайцев хромал сзади. Если сначала идти было ещё ничего – боль была только ноющей, тающей, – то теперь это было уже очень тяжело. Он старался не наступать на больную ногу, но это никак не удавалось. Его даже удивляло, что никак не шагнуть только одной, здоровой, ногой. Одной – и снова ею. Вот ведь как странно: одна нога вперёд и другая вперёд – это уже два шага… А если один шаг и один шаг?.. Всё как-то путалось. Он никак не мог понять, почему не удаётся идти одной ногой. Вдруг получилось. Но это было тоже не то. Он подтаскивал больную, а шаг делал здоровой. Это было не то, но так было легче. Так он шёл некоторое время, пока не стало так же больно, пока он снова не задумался, как же идти одной ногой. Он вдруг запутался, как же ему идти, бессмысленно передёрнул ногами, словно желая попасть с кем-то в ногу, – и сделал полный шаг больной ногой.
Когда он очнулся, то стоял около белого дома, который видел вдали ещё у трибун. Было совсем темно, и ребят рядом не было. Ничего вроде не болело. Он стоял на одной ноге. Надо было шагнуть, ведь больно не было, но он боялся сделать шаг. Он просто не представлял, что может его сделать. Вроде бы не знал, как это сделать. Он попытался было перенести тяжесть на больную ногу – вся боль вернулась. Словно бы стало светлее – так это было больно. “Как же, как же… – подумал он и вдруг понял, что он один. – А где же они? Они ведь не могли?..” “Эй! Эй! – закричал он и сам удивился, как жалобно у него получилось. – Ребята! Послушайте!” – закричал он как можно бодрее, даже весело.
Тут из темноты выплыли две фигуры. Сначала первый, потом второй… У первого было надутое, злое лицо.
– Ну что? Хнычешь? – сказал он.
– Ребята, – сказал Зайцев, и ему показалось, что сказал он удивительно просто и браво, – нога-то что-то того…
– Распустил нюни – смотри, прыгают, – сказал первый. – Заплачь мне еще, гогочка…
У второго было жалобное лицо.
– Поздно уже… – вдруг заныл он. – Всё из-за тебя.
– Возись тут с тобой, – сказал первый. – Давно были бы дома. – И шепнул что-то на ухо второму.
– Ну, ты так и будешь тут стоять? Мы тебя ждать не намерены.
– Я пойду, пойду. Сейчас пойду, – сказал Зайцев. – Вы только не уходите…
“Ну же, нога… Ну шагни. Ну пожалуйста”, – подумал он. И вдруг шагнул. У него потемнело, но это быстро прошло. И он сделал ещё шаг.
– Давай, давай, – оборачивался первый.
“Нога, ну что тебе стоит? Осталось ведь совсем немного. Не подводи меня. Ребят постыдись… Ну же!”
Так он шагал, всё время одной ногой, больную подтаскивал за собой. Ребята то уходили вперёд и исчезали, то он видел их прямо перед собой, ждущих, переминающихся. Когда он подходил вплотную, первый говорил ему что-нибудь:
– Ну, помедленнее не можешь, а?
А второй стучал зубами и ныл:
– Зам-мёрз… Попадё-ёт…
И они снова уходили вперёд.
Когда он опять увидел их перед собой – это была арка. Две большие каменные тумбы стояли с двух сторон, и было светло. Странный фонарь висел под аркой и раскачивался чуть-чуть. Впереди была пустынная улица, и фонари на ней горели через один.
  
– Ну вот, – сказал первый.
– Ты уже дома, а нам ещё идти далеко-о-о, – сказал второй, и жалобное его “о-о” показалось бесконечным.
Зайцев понял, что остаётся один.
– А как же мне пройти на мою улицу? – сказал он, стараясь как можно спокойней.
– А это и есть твоя улица, – сказал первый.
– Моя?..
– Тьфу, чёрт!.. Твоя – а то чья же? Аптекарский ведь.
– Да… – сказал Зайцев. – А мой дом?
– Туда, – махнул рукой первый. – Ты тут доберёшься… – Это он уже сказал глухо и неясно и ещё что-то добавил, совсем уж неразборчиво.
Их не стало. Они перебежали улицу – и вот их нет.
Зайцев обернулся и удивился: белый дом был в двух шагах. Посмотрел на улицу: это Аптекарский проспект? Его он не узнавал. Название показалось ему странным. Почему – Аптекарский? Аптек на нём не было. Может, потому, что на Аптекарском острове? Но остров уж почему – Аптекарский!.. Правда, лекарством тут действительно пахло. Откуда?.. На той стороне темнели дома, окна их не горели. Выше фонарей дома уже сливались с ночью. По его стороне была высокая с капустами решётка, она уходила вдаль и не кончалась, сколько он видел.
Он почувствовал даже облегчение, когда ребята ушли. Теперь он ни от кого не зависит. Он знает дорогу домой, и тут уже недалеко. Он прекрасно доберётся сам, ещё и не так поздно. Скажет, что задержали в школе. Сердиться долго они не будут, потому что гости. А он, конечно, не покажет виду. Никто и не заметит, что у него с ногой. Его пошлют спать, и он пойдёт сразу же. И ляжет. Он будет лежать в своей постели. Ему будет легко и мягко. Будет смотреть на узор обоев. И тогда он уснёт. А во сне, как всегда, всё пройдет. А завтра он придёт домой сразу после школы – никто и не вспомнит…
Вдруг он понял, что по-прежнему стоит на месте. “Что же это я?.. – сказал он себе. – Размечтался. Так я никогда не доберусь. Давно был бы дома. Что ж это я!”
И опять он поймал себя на том, что стоит на месте. Давно уже ругает себя – и стоит.
“Ну, пошли… Ну давай, нога. Сделаем это вместе. Я пойду – и ты пойди. Очень тебя прошу…”
Первый шаг почти лишил его сознания, но потом, как уже было около белого здания, всё прояснилось и почти можно было идти. Во всяком случае, держась за решётку, он делал шаг за шагом.
“Молодец, нога. Ты у меня очень хорошая нога. Ты изумительно прекрасная, любимая нога. Ты идёшь вместе со мной. Не отстаёшь, хотя тебе очень больно. Спасибо, нога”.
Боль нарастала, но он уже понял, что останавливаться нельзя. И действительно, боль перестала вроде расти. Такая и оставалась.
“Милая, славная, превосходная нога. Зачем ты так болишь? Ты нарочно? Ведь и тебе больно, не только мне? Неужели ты не понимаешь, что сегодня день папиного рождения и мы обязательно должны быть дома… Мы и так опаздываем. Неужели ты хочешь огорчить папу в день рождения? Не верю, ты прикидываешься злой… Неужели ты не хочешь поздравить его? Он к тебе всегда так хорошо относился. Нельзя быть такой неблагодарной. И я тоже всегда был с тобой: никогда тебя не бросал. А ты? Как ты отвечаешь на всё это?! Как ты ведёшь себя сегодня? Я тебя не узнаю. Моя ли ты нога? Ты чья-то чужая, не моя нога. У меня никогда не было такой паршивой ноги. Ты дрянная вонючая нога, и куда ты только дела мою хорошую ногу! Ты завидовала ей, и отравила её, и потом сожгла в печке, потому что боялась меня. Но я тебя нашёл… Вот как двину сейчас тобой о решётку – и дух из тебя вон!
 
 
Кривоногая нога
 
захотела пирога,
 
пирога с рисами,
 
с тухлыми крысами!
 
 
Тухлая крыса – вот ты кто, а не нога ты мне вовсе. Вот погоди, только дотащу тебя домой… Знаешь, что с тобой будет?! Лучше тебе исправиться. Это ведь тебе нужно, не мне. Ты меня сама потом благодарить будешь. Будь хорошей, моя милая, любимая нога… Ну не боли, ну пожалуйста, не боли! Я подарю тебе три дворца – серебряный, золотой и бриллиантовый… Я тебе их все отдам. Тебя там будут кормить лучшими блюдами и винами! Неужели тебе мало всего этого?.. Славная нога, ты самая умная и сильная нога на свете, тебя все боятся, неужели ты не можешь пожалеть меня, маленького, жалкого раба? Я был груб с тобой, я очень виноват перед тобой. Ну извини меня, пожалуйста, моя величайшая и высочайшая нога! Я больше никогда не буду. Ты – огромная нога: ты больше этого дома. Ты так болишь, такая большая. Неужели тебе так трудно немного потерпеть? Посмотри, как много ты уже прошла! Теперь уже совсем не осталось ничего, а ты так плохо себя ведёшь.