Глазами ребёнка. Антология русского рассказа второй половины ХХ века с пояснениями Олега Лекманова и

Тогда перед ними появился круглый пруд с круглым островом посредине. На острове, вкруг, подступая к самой воде, стояли те же деревья. Кольцо чёрной воды было разорвано белыми льдинами. Тут же оказался шест, и сначала первые двое, а затем Зайцев, как во сне, – они стояли на льдине, один с шестом – отталкивались и плыли к острову. Льдина немного ушла под ними в воду, и ботинки стали мокрые совсем. Зайцеву показалось, что плыли они долго – на самом деле они оттолкнулись один раз и уже стояли на берегу. И остров был островок, а за деревьями, в центре островка, был холм. Они обошли кругом, холм был холмик, а один забрался наверх, и они обнаружили в холме проём, занесённый снегом. Они разгребали снег руками, спеша и задыхаясь, руки их горели, а покраснели так, что, когда они перестали копать, Зайцеву померещилось, что руки в крови, он вспомнил про вампира, но с них стекала просто талая вода. Под снегом показалась дверь, но она была закрыта на засов, а на засове висел большой замок, и всё это очень проржавело. Руки стали красно-рыжими, но замок не открылся. Они замаскировали проём снегом и сговорились прийти сюда завтра с инструментом.
За прудом открылось заснеженное голое и ровное пространство, а за ним, слева, какое-то большое ступенчатое строение, тоже занесённое.
– Стадион, – сказал один.
– Трибуны, – сказал другой.
Всё это были очень неизвестные Зайцеву вещи, он смотрел во все глаза. Они обошли трибуны – трибуны оказались высотой с двухэтажный дом. Вся задняя стена была расковыряна, и доски во многих местах оторваны. Тут снова были словно бы развалины и кучи. Непонятные сетчатые высокие загородки были рядом. Они стояли ржавые и рваные, с большими неровными дырками, на которых сетка обвисала вниз, как тряпка. Там, где сетка была целой, в одной из ячеек застряла дохлая ворона.
– Клетки, – сказал Зайцев.
– Дурак, это корт, – сказали они.
Они пролезли в пролом и очутились под трибунами. Тут было темно и пахло плесенью.
– Тихо! – громким шёпотом сказал первый.
Несколько шагов они прошли согнувшись, почти ползком, хотя тут и было очень просторно. Сердце колотилось, Зайцев крался следом, ловко и бесшумно, зорко вглядываясь в темноту, и вдруг уперся в чей-то живот. Поднял глаза – оба стояли выпрямившись и смотрели на него.
– Есть папиросы? – громко спросил первый.
Зайцев тоже выпрямился и полез в карман.
Они курили, пряча в кулак огоньки. В щелях между ступенями был виден снег, и лепёшки его лежали на земле под ступенями трибун.
Тут же была масса всякого хлама: куча каких-то опилок, обрывки фанеры и толя. На столбе прямо перед носом было выцарапано: “Нинка, приходи в восемь”. Зайцев вспомнил подвал в его доме, как его послали туда за дровами и как он наткнулся… А потом пятился: “Извиняюсь, – говорил он тогда, – извиняюсь…” Воспоминание было страшным и сладковатым.
– Идите сюда, идите! – услыхал он.
Сердце ухнуло вниз, и Зайцев побежал на крик.
Там стоял первый, и перед ним, сваленные большой кучей, лежали противогазы.
Некоторое время они стояли молча, окаменев.
– Сколько рогаток! – восхищенно сказал один, и тогда они набросились на кучу. Они распаковывали сумки и пытались натянуть маски на голову. Резина была серая, с большими пятнами плесени. Маски не расклеивались и рвались при попытке надеть.
– Да уж, рогатки… – сказал один. – Гнильё.
Но вот, в глубине кучи, стали попадаться и более приличные маски. Правда, где-нибудь они лопались, но на голове держались. Когда это удалось первому – это было удивительно и странно на него смотреть: такой маленький серый слон в тёмном сарае.
– Хобот, хобот! – закричали они.
Тогда тот, в противогазе, стал неуклюже прыгать, растопырив руки. На это уже было невозможно смотреть – так смешно. Но ему надоело прыгать: тяжёлая банка болталась на кишке и била по ногам. Он внезапно сел, словно упал, и стал отковыривать банку. Тогда и они нашли подходящие маски и тоже надели. Теперь первый тыкал в их сторону пальцем и сидя раскачивался взад и вперед. Нелепое болботанье было слышно из-под маски. Он смеялся. И все они, открутив банки, прыгали, и хоботы их раскачивались.
  
И тут первый, сорвав маску, весь красный, закричал:
– Слоны! Мы – слоны!
И стал раскручивать кишку над головой. От этого шуршал воздух.
И все сорвали маски – и тогда всё кончилось: противогазы были пережиты. Пережиты, как дверь на острове. Но тут первый…
– Мы будем кататься! – воскликнул он.
– Как? – сказали они.
– По столбам!
Они прошли под трибунами и вскоре обнаружили лестницу. Вскарабкавшись по ней, они очутились на полке из двух досок. Отсюда, под углом, уходили вниз гладкие круглые столбы. Первый, ловко перекинув ногу, очутился верхом на столбе. Так он сидел, крепко обняв руками и ногами столб. Потом слегка разжал и быстро и плавно соскользнул до самого низа. За ним – второй.
Зайцев остался последним. Посмотрел вниз – что-то замерло внутри.
– Давай! Давай! – кричали внизу ребята. А первый уже карабкался по лестнице, и вот он рядом.
– Трусишь?
Ничего не оставалось. Зайцев перелез и судорожно сжал столб. Попытался устроиться поудобнее – и вдруг поехал вниз. Быстрее, быстрее. И вот он внизу – ему стало весело. Это оказалось так просто! Что-то припрыгивало внутри. Съехали остальные, и он первый снова полез наверх.
Теперь-то он съедет! Лучше всех. Он смело перекинул ногу и сел на бревно. И тут же понял, что сидит он плохо. Его кренит всё сильнее, и он судорожно сжимает бревно, но всё съезжает, съезжает на сторону. И тут – один миг – и он висит на руках, ноги болтаются – и он летит.
Он подвернул ногу, когда падал, – это было очень больно. Но заплакал он от досады, что свалился, – не от боли. Сверху, придерживаясь за столб, смотрели ребята. Он сидел, обхватив ногу, раскачивался – баюкал ногу. На ребят он старался не смотреть – стыдился. Они съехали вниз.
– Что с тобой? – сказал первый.
Он хотел вскочить, сказать: ничего, ничего страшного. Вскочил – чуть не закричал от боли.
– Б-больно, – только и сумел сказать он.
– Ну вот, – сказал второй.
– Я же говорил, – сказал первый, – не надо было брать его с собой.
– Тюфяк, – сказал второй.
Это было невозможно слышать, да и боль вдруг стала таять.
– Это пустяки, – сказал Зайцев. Ему было стыдно, и он не смотрел на товарищей. Слёзы всегда его подводили. От боли ведь он никогда не плакал. Только от обиды. Будто не он сам, а кто-то в нём плакал.
Не глядя на товарищей, он повернулся и направился к лестнице.
– Опять упадёт, – сказал первый.
– Не-е, – сказал Зайцев, – теперь не упаду. Упасть – ведь это пустяки.
Теперь всё шло благополучно. Он съезжал и съезжал, и лёгкое замирание внутри, перед ним скользило гладкое, полированное бревно, и удалялись стоявшие наверху ребята. Он забирался и забирался по лестнице, и это было гораздо дольше, чем миг полёта. Так они катались, и сначала он чувствовал себя, как во сне, потом – словно бы сон стал явью, потом лётчиком, потом акробатом, и наконец это стало просто скучным занятием: ничего сложного, увлекательного или опасного в этом уже не было, а карабкаться каждый раз по лестнице – надоело. К тому же на лестнице он уже стал чувствовать боль в ноге: сначала слабую, потом сильнее.
Мысль о том, что, наверно, уже поздно, шевельнулась в нём, и чем больше приедалось катание и сильнее болела нога, тем настойчивей стучалась мысль о доме, что родители волнуются и папин день рождения, он не сделал уроки и перемазал пальто – чувство вины. И ощущение неизбежности расплаты за всю эту свободу – всё росло. Но он не мог первый сказать, что пора возвращаться, и потому, что боялся новых насмешек, и потому, что ненавидел себя за всё это, как за слабость, – боялся проявить ее. И потом, так здорово было всё, что произошло сегодня, ему хотелось удержать это – но это уходило и таяло. И всё мучительней стучалась мысль о доме, жалко маму, и папа, который сердится, и будет кричать, и, может, стукнет, а потом заплачет от этого.