Оторва. Книга 8 (СИ)

Он взял лист из рук старушки, который лежал поверх папки, и развернул, чтобы я могла прочитать.
Ну надо же. Направление он выписал, как на процедуры, только к патологоанатому в морг.
А ничего так чёрный юмор в СССР был, весёленький.
— А почему здесь стоит номер один? — спросила я. — Я что, первая?
Доктор, подумав, кивнул.
— Вот здорово, — сказала я, размышляя, — а патологоанатомом нельзя к вам устроиться? Смотрю, у него работа не пыльная, за полгода первый пациент, и тот несостоявшийся. Небось, уже и ножи наточил, а труп прямо из-под носа сбежал.
  
— Нет, нет, — возразил доктор, — номер один — это за сегодня вы были первой. А то, что шутите — это очень хороший признак. Давайте, милая моя, пройдёмте в кабинет, я вам пульс измерю и артериальное давление проверю. И прокапаем вас.
— В смысле, прокапаете? — спросила я, так как само слово совершенно не понравилось. — Чем это?
Доктор сложил руки вместе, выдавил на лице улыбку и сказал:
— Витаминчиками и, может, что ещё добавим, но сначала я вас послушаю. А потом будем определяться. Ну надо же какой случай.
— Ева⁈ — назвала Наталья Валерьевна моё имя вопросительно, вероятно, решив, что пауза затянулась.
Ещё бы! Как-то не укладывались в голове слова эскулапа, и я молча стояла, разглядывая бирку. Вот с такой хренью меня собирались запихать в холодильник. Очнулась бы через час — и привет родителям.
Внутри как-то стало нехорошо.
— Давайте пройдём, — и доктор, взяв меня под локоток, повёл уже в знакомый кабинет.
Не стала отнекиваться. Если сердце действительно встало — это совсем нехороший признак. Хотя причину понять можно было. Стресс, какой-никакой, присутствовал и на организме должен был отразиться. Ещё нескафе наглоталась с водой сомнительного качества. Нервничала, конечно. Три посадки, горящий двигатель. Напрягалась вовсю, удерживая штурвал и когда давила на педали.
И странность. Усталость была дикая, это я хорошо помнила, до звёздочек в глазах. А вот очнулась на столике и словно выспалась. Тело ныло, но это мышечное, и всё. Сон ни в одном глазу. Сейчас бы кофейку «Амбассадор» с коньячком — и совсем хорошо бы стало.
Вспомнила. Кофе в сумке, а она в багажном отделении. И кто за ней проследит? Мы же на военном аэродроме сели, заглянут вояки и выжрут всё. Они ведь сплошные мамочкины. Разве что Екатерина Тихоновна там осталась и будет охранять до моего возвращения.
Взгляд зацепился за непонятный ящик. Сразу не обратила внимания, а вот сейчас разглядела: за ним две пластины-электроды.
— Не поняла, — сказала я, — вы меня что, током шандарахнули? — и обвиняюще ткнула пальцем в сторону дефибриллятора. Теперь-то я сообразила, что это такое.
Доктор кивнул.
— Трижды, но ничего не помогло. Да, пытались завести ваше сердце, — и, помолчав, добавил, — удивительный случай.
А я думала, почему у меня голова такая пустая. Трижды долбанули током. Могла и совсем коньки отбросить.
— Ева! — на пороге появилась Екатерина Тихоновна.
Почти бегом приблизилась и повторила всё точь-в-точь за Натальей Валерьевной. С одним отличием: смотрела на меня не как на привидение, а радостно, хотя на лице следы слёз присутствовали. Вероятно, на пару ревели, когда доктор сообщил о моей скоропостижной. Вот приятно, когда знаешь, что о тебе кто-то будет скорбеть, но и горький ломоть присутствовал. Кофе никто не охранял. Точно выжрут.
— Минуточку, минуточку, — встрял эскулап, — потом будете радоваться, а пока, Бурундуковая, прошу вас, сядьте сюда, — и указал на кушетку.
— Удивительно, просто удивительно, — проговорил он, снимая с меня манжету. — Пульс восемьдесят, давление сто тридцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос.
Наталья Валерьевна покряхтела.
— Ну, это как-нибудь в другой раз. Мы только оттуда вернулись, и я вовсе не горю желанием снова там оказаться.
— Так вы ведь говорили, что на самолёте летели, — удивился доктор.
— Не вижу никакой разницы. Для меня теперь всё, что над землёй, — это космос.
Доктор понимающе покачал головой, обернулся ко мне и сказал:
— Ну что. Сейчас скажу медсестре, она вам витаминчики прокапает, и определим вас в палату.
— В какую палату? — не поняла я.
— Как в какую? — озабоченно произнёс доктор. — В больничную. Полежите у нас недельки две-три, приглядим за вашим состоянием.
— Чего? — у меня брови, вероятно, опять домиком встали. — Какую палату? Да ещё на три недели? Щаз! Я что, головой ударилась, в больнице лежать? Даже и не просите.
И я, подхватив свои туфли, выскочила в коридор.
— Ева, Ева, подожди! — Наталья Валерьевна кинулась за мной следом. — Тебе это необходимо. Нужно пройти полное обследование. Узнать, что случилось с твоим сердцем. А вдруг сейчас выйдем за территорию больницы, и всё повторится вновь? С этим нельзя шутить.
Я остановилась и, обернувшись, отрицательно помотала головой.
— Доктор только что сказал, что меня можно в космос запускать. Значит, абсолютно здорова. Где вы видели задохлика-космонавта? И простите, Наталья Валерьевна, но к больницам с некоторых пор у меня самое негативное отношение. Так что нет. И без моего согласия вы не имеете права меня здесь держать. А ещё мне нужно в Кремль, не хочу пропустить такое мероприятие. Сами же сказали: лично Леонид Ильич награждать будет орденом за бензовоз, — я задумалась на несколько секунд, — а может, и за самолёт что-то перепадёт. Нет, и не просите.
— Может быть, не будем разговаривать в коридоре, — сказал Вадим Дмитриевич, — и пара капельниц с витаминами вам совершенно не повредит.
— Ещё и пару? — возмутилась я.
Делали мне в прошлой жизни капельницы. Часа три лежала, пока рука полностью не затекла. И повторять такой подвиг не было никакого желания.
Около нас остановилась Зоя Владимировна и протянула лист с моим направлением в морг.
— А с этим что прикажете делать, Вадим Дмитриевич? Я ведь уже провела по расходным книгам. Как же мне теперь? Вычеркнуть? А как проверка, сразу спросят, куда труп подевали.
Ну да, трупы в больнице подотчётные. Нельзя ими расшвыриваться туда-сюда.
Старушка оглянулась на меня и ещё раз перекрестилась. Набожная бабушка, ничего не скажешь.
Двери в коридоре распахнулись с грохотом, и чувак лет тридцати в синем, замызганном халате, толкая перед собой тележку, остановился рядом с нами.
Явился работник ножа и топора и сразу отвлёк на себя всё внимание.
— Вадим Дмитриевич, здравствуйте, — сказал он и, глянув на лист, который доктор продолжал держать в руках, спросил: — Оформили уже? И кто это у нас? Бурундуковая Ева Илларионовна. — Он моргнул два раза и с сожалением добавил: — Всего шестнадцать лет. Это она в больнице скончалась? Да уж. И где тело?
Картина маслом. Старушка опять начала креститься, а доктор закашлялся и, вероятно, тоже заблудившись в своих мыслях и не зная, что ответить, показал на меня пальчиком и сказал:
— Видите ли, Григорий, ещё не совсем тело.
Заржала только я. Наталья Валерьевна и Екатерина Тихоновна замерли с открытыми ртами. Зоя Владимировна крестилась. Работник морга моргал, переводя взгляд с доктора на меня.
Первым очнулся, как ни странно, чувак с каталкой. Видимо, мой смех подсказал ему, что его разыгрывают.
— Что вы имеете в виду, Вадим Дмитриевич? — спросил он. — Что значит «ещё не совсем тело»?
Я сделала серьёзное лицо и ответила вместо эскулапа:
— Вы, Григорий, минутку подождите. Сейчас мы договорим, я лягу на тележку, и сможете доставить меня к месту назначения. Только вот, — я вручила ему картонку с верёвочкой, — не забудьте мне к пальчику привязать.
  
Он прочитал, что написано на листе, сравнил с биркой и обвёл нас взглядом.
— Вадим Дмитриевич, — сказал он, — я что-то ничего не понимаю.
Я расплылась в улыбке.
— Представляете, я очень просилась в реанимацию, но доктор сказал: в морг, значит, в морг.
  
Глава 5
 
Уговорили меня всё-таки на капельницы, но я поставила условие: пусть это сделает не богобоязненная бабулька. А то явилась: в одной руке пакеты, в другой — иголка. И глаза как у бешеного таракана! Могла ведь начать изгонять из меня бесов или пришпилить к кушетке, как бабочку.