Оторва. Книга 8 (СИ)

Она хотела выйти из комнаты, но я её остановила вопросом:
— Наталья Валерьевна, вы такая эффектная женщина. Грудь, бёдра и всё остальное… И что вы нашли в этом Владике? Он ниже вас на полголовы и, честно говоря, выглядит замухрышкой. Зачем вам такой любовник? Уверена, за вами нормальные мужики ухлёстывают, а вы…
Я не договорила.
Наталья Валерьевна развернулась и, сделав шаг ко мне, залепила увесистую пощёчину.
  
Лицо вспыхнуло, словно я к костру наклонилась почти вплотную.
Я видела, как она размахнулась и могла бы легко это предотвратить, но не стала. Не подумала, что затрону какую-то запретную тему, потому не стала уклоняться от затрещины. Но по сути мне было интересно узнать ответ, вот только не ожидала такой реакции.
Она прошла мимо меня и остановилась у окна.
Я выдохнула и пошла следом. Обняла её за плечи и тихо произнесла:
— Прости, Наташа, я не знала, что для тебя это такая больная тема. Я дура. Пожалуйста, прости.
Она медленно обернулась, и за линзами очков я увидела её набухшие глаза.
— А с каких пор я разрешила разговаривать со мной на «ты»? — спросила она дрогнувшим голосом.
— И за это прости, — я сделала виноватый вид, — больше не буду. Просто мы уже так долго вместе, что вы мне стали подругой. Причём близкой подругой. Показалось, что и самолёт нас сблизил. Правда, Наталья Валерьевна, больше не буду.
— Ну почему, — произнесла она шёпотом, — называй, но когда мы только вдвоём.
Я, улыбнувшись, кивнула и обняла её.
— Вот не пойму, — сказала Наталья Валерьевна через несколько секунд, — как в тебе сочетаются доброта, острый ум и невероятная тупость с цинизмом и… — Она замолчала, возможно, подумав, что слово, которое пришло ей на ум, будет очень обидным.
Захотелось ответить, что вероятнее всего от взрывного коктейля Бурундуковая + Синицына, но в последний момент одумалась, чтобы ей не пришло в голову, что у меня ещё и лёгкое помешательство присутствует.
  
Глава 9
 
'С чувством великой радости, гордости и оптимизма хочу выразить огромную благодарность генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю Президиума Верховного Совета Леониду Ильичу.
Комсомол — это могучий фактор поддержания мира между народами, и я горжусь тем, что нахожусь в первых его рядах.
Бесконечно признательна и растрогана, что мои невысокие заслуги перед Родиной были так высоко оценены Центральным комитетом Коммунистической партии и лично генеральным секретарём, председателем Президиума Верховного Совета Советского Союза Леонидом Ильичом, и клянусь и впредь…'
Я почувствовала в глазах жжение, словно зрачки слегка увеличились, упёрлись в стенки глазниц и начали выпирать из своего родного места.
Оторвала взгляд от текста, написанного красивым каллиграфическим почерком, и глянула на Наталью Валерьевну, а заодно через её плечо на Владислава Николаевича, который ловко и быстро орудовал ложкой, поглощая мой борщ с невероятной скоростью.
Снова пробежалась по тексту. Пересчитала количество листов в руках и, убедившись, что их не стало меньше, а именно четыре, как и было изначально, спросила:
— Что значит «вызубрить наизусть» или «очень близко к тексту»? Что вы имеете в виду?
Так как мы были не одни, обратилась, как и положено, на «вы», хотя до этого целый час болтали как любимые подружки.
А потом явился Владислав Николаевич. Не узнала сразу в утреннем задохлике вполне представительного мужчину в костюме, галстуке, начищенных туфлях, шляпе и с большим портфелем в руках.
Решила изначально, что ещё один ухажёр объявился.
Он снял шляпу, положил её на полку, поставил портфель на тумбочку-трюмо и замер, принюхиваясь. Причём его нос будто бы зажил отдельной жизнью. Сам Владислав Николаевич стоял словно парализованный, а вот его нос увеличился в размерах до неприличия и начал громко сопеть.
Я в тот момент направлялась в отведённую мне комнату и тоже замерла, заворожённо глядя на такую трансформацию. Видела нечто подобное в прошлой жизни на экране монитора, но тогда этим занимался искусственный интеллект, о котором в семьдесят седьмом году даже представить не могли.
Через несколько секунд нос замер, также как и его хозяин. Вероятно, переработал полученную информацию, передал её в мозг, и Владислав Николаевич, резко развернувшись, проследовал мимо меня на кухню. Мне пришлось посторониться, так как он, похоже, принял меня за интерьер квартиры и не считал зазорным смахнуть с пути всё, что могло помешать движению.
Я бы и сама могла его смахнуть, чтобы он расфокусировал своё зрение и разглядел, что в квартире, кроме него, присутствуют ещё особи, и тоже одушевлённые. Но в последний момент просто прижалась к стене, сообразив, что он своими стеклянными глазами в данный момент ничего не видит и ориентируется в пространстве исключительно благодаря обонянию.
Владислав Николаевич подошёл к плите, одной рукой снял крышку с кастрюли, а второй, зачерпнув полный половник, потянул ко рту.
Успела подумать, что слюни, которые уже стекали по его подбородку, сейчас брякнутся в кастрюлю, и борщ наверняка скиснет ещё до утра. Но спасла положение Наталья Валерьевна.
Она выдернула из его рук половник и крышку, водрузила всё на свои места и ладошкой шлёпнула Владислава Николаевича по лбу.
— Куда? А ну марш переодеваться и мыть руки.
— Наташенька, — голос у него оказался высоким и даже слегка писклявым. Примерно так разговаривает ребёнок, у которого отобрали конфету, — ты смерти моей желаешь? Это же борщ! Я не ел борща уже две недели, дай хотя бы попробовать.
— Никаких «пробовать». Переодеться, помыть руки, и я тебе налью. Бегом!
— Самую маленькую ложечку.
— Я сказала — нет!
— Хорошо, — он шмыгнул носом, — пока не наливай, а то успеет остыть. Я сейчас быстро.
Он развернулся и, вероятно, только сейчас заметив меня, поздоровался:
— Добрый вечер, Ева, — его взгляд скользнул по мне, — вы сейчас выглядите гораздо лучше, чем утром. Надеюсь, вы прекрасно выспались.
И, не дожидаясь от меня ответа, проследовал мимо, словно метеор.
Вернулся он буквально через минуту. В жёлтой клетчатой пижаме и тапочках на босу ногу.
Сел за стол, взял в одну руку ложку, а в другую — кусок батона и стал внимательно следить за тарелкой в руках Натальи Валерьевны.
Она поставила борщ на стол и спросила:
— Ты написал? Принёс?
Он пробурчал нечто нечленораздельное с полным ртом и махнул рукой, в которой находился хлеб, в мою сторону. Что разобрала в этом бубнёже Наталья Валерьевна, я не поняла, но она прошла в прихожую и вернулась с портфелем. Вытащила из него оранжевую папку, и когда Владислав Николаевич кивнул, раскрыла её. Пробежала глазами и подала мне четыре листа, сказав:
— Ева, тебе это нужно к среде вызубрить наизусть. Во всяком случае, знать близко к тексту.
Я прочитала небольшой отрывок в уме, а потом вслух, чтобы и Наталья Валерьевна услышала ту ересь, которую предлагала мне выучить.
— С чувством великой радости, гордости и оптимизма хочу выразить огромную благодарность генеральному секретарю ЦК КПСС, председателю Президиума Верховного Совета Леониду Ильичу.
Комсомол — это могучий фактор поддержания мира между народами, и я горжусь тем, что нахожусь в первых его рядах.
Бесконечно признательна и растрогана, что мои невысокие заслуги перед Родиной были так высоко оценены Центральным комитетом Коммунистической партии и лично генеральным секретарём, председателем Президиума Верховного Совета Советского Союза Социалистических Республик Леонидом Ильичом, и клянусь и впредь…
  
Однако, а я его недотёпой назвала! Почерк какой! Буковки с завитушками, да ему только при царе писарем работать. Но…
Замолчав, я помахала листами перед лицом Натальи Валерьевны.
— Это что? «Евгений Онегин»? «Мцыри»? Или доклад на пленуме ЦК КПСС? Что это вообще за бредятина? Да тут слово нельзя сказать, чтобы язык не сломать в трёх местах. Нафига оно мне надо?