К востоку от Арбата

— С печи, — ответил мужчина, и только тогда она поверила, что это Антоний.
Брат знал несколько иностранных языков, и у него было много книг. Он записал Анну в польскую школу. Вместе им жилось очень хорошо, но брат познакомился с Валей, стал дарить ей чудесные подарки и в конце концов женился.
Анна пошла работать на Карбюраторный завод имени Сталина. В 1937 году Антония арестовали. Анне сообщили, что ее брат — враг народа, а сама она на комсомольском собрании хвалила режим Пилсудского. Приговор: подозрение в шпионаже, десять лет дальних лагерей без права переписки.
  
Когда рельсы закончились, шли пешком по снегу, все время на север. Кто-то углядел на снегу дощечку с надписью. Надпись была нацарапана гвоздем — два слова польскими буквами: «Антоний Р…» Анна Р. вспомнила, что брат, подписываясь, ставил такую же закорючку, спрятала дощечку под ватник и пошла дальше.
Пять лет она рубила, пилила и укладывала дрова в поленницы. На шестой год ее как расконвоированную, без конвоя и собак, отправили к геологам, искавшим железную руду.
4. Спасибо, сердце
Бригадир геологов, Лев Соломонович П., ростом был невелик, но мужчина культурный. Книжек прочитал еще больше, чем Антоний. Грубых слов не употреблял. Декламировал стихи. Пытался учить ее английскому, но языки у нее в голове не укладывались. Как и стихи, тем более что он знал одни только трудные. Он никогда не называл ее уменьшительным именем. Всегда Анной, как Вронский и Каренин. Ей нравилось, когда он своими словами пересказывал разные романы, но больше всего она любила песни из кинофильмов: «Сердце, тебе не хочется покоя, сердце, как хорошо на свете жить, сердце, как хорошо, что ты такое, спасибо, сердце, что ты умеешь так любить».
Через год Анна Р. родила дочь. В детский дом девочку не забрали, потому что жена начальника тоже родила, а молока у нее не было. Анна дополнительно получала коровье молоко, а своим кормила двоих — дочку и ребенка начальника НКВД. От ежедневных посещений дома начальника вышла немалая польза, потому что там были папиросы, которых никто в бригаде давно не видел, и еще пес, крупный и жирный. В геологической экспедиции у многих были слабые легкие, а от легочных болезней нет лучше лекарства, чем собачий жир. Анна завела пса в лес, его убили, вытопили жир и стали лечиться.
Когда Анну вызвали к начальству и сказали: «Собирайся», — она испугалась. Подумала, дадут новый срок, за собаку и за папиросы, но оказалось, что она едет одна, без конвоира. Ей выдали хлеб и бумагу: «Анна Р., приговорена по статье… отбывала наказание в течение девяти лет, направляется в Москву, просим оказывать в дороге содействие, май 1946». Она попрощалась с Львом Соломоновичем П., взяла дочку за руку, и в Ухте они сели в товарный поезд.
В Москве было жарко. В ватниках и валенках, они вошли в польское посольство. Показали бумагу дежурному. Тот куда-то побежал и вернулся с другим мужчиной.
— Товарищ Анна Р.? — во весь рот заулыбался мужчина. — Наконец-то, товарищ министр уже звонил, спрашивал…
— Кто?
— Станислав Р. … разве он не ваш брат?
— Брат.
— Ну вот, — обрадовался мужчина. — Милости прошу.
Они очутились среди ковров, картин и красивой мебели. Их покормили, переодели в платья. Они легли спать. Когда Анна проснулась, было светло. Она испугалась: Господи, светло, а она еще не в лесу. Вскочила. Не нашла топор, отломала ножку от стула, начала рубить… Услышала дочкин плач.
— Тихо, — закричала Анна, — у меня норма!..
Ей запомнились белые халаты, укол, дежурный, который складывал ее «норму» неаккуратной кучкой.
— Не так! — опять закричала она. Хотела объяснить, что укладывать нужно поленницей, но ее потянуло в сон.
Министр общественной безопасности Станислав Р. встречал сестру в варшавском аэропорту Окенче. Она его не узнала.
— Жаль, что не прислал лоскуток, — пошутила Анна и сразу начала рассказывать про Антония, но брат ее прервал:
— Ни с кем об этом не говори. Даже со мной.
Дома повторил с нажимом:
— Запомни на всю жизнь. Ни слова.
Брат поселил ее в вилле под Варшавой. Вилла была шикарная, и она перебралась в домик сторожа. Она любила рубить дрова, но в дом провели центральное отопление, и рубить стало незачем. Знакомый из Косова-Полесского рассказал, что Юзефа, ее младшего брата, русские застрелили в тридцать девятом, потому что он не захотел отдать им свой велосипед. Антония разыскать не удалось. Льва Соломоновича П. освободить досрочно тоже не удалось. Анна пыталась поговорить об этом со Станиславом, но он ее не слушал. Даже про дощечку не удалось рассказать. (Про дощечку с надписью «Антоний Р…», которая потерялась где-то в тайге.)
В пятьдесят пятом Анну послали в Москву — заниматься репатриацией поляков. Она зашла к Саре.
— Брат вернулся, — сказала Сара.
— Аня, — сказал Лев Соломонович П., — я вернулся не один. Думаю, вам надо познакомиться.
Анне было неприятно, что он назвал ее уменьшительным именем.
— Познакомиться? — удивилась она. — Да зачем же?..
В ссылке он женился. Жена была вольнонаемной, то есть имела нормальную работу, жилье, паспорт и свободу передвижения. Брак с вольнонаемной — огромное благо для ссыльного. Это означает настоящий дом, настоящую еду, настоящую женщину в настоящей постели…
— У тебя есть дочь, — сказала Анна. — Я понимаю, ты этой женщине многим обязан, но у нас с тобой дочь. — И тут выяснилось, что у вольнонаемной и Льва Соломоновича П. двое детей.
В Москве начался XX съезд. Все только и говорили о преступлениях, лагерях и докладе Хрущева, но Анну Р. преступления не интересовали. Известие о том, что Валя, жена Антония, после его ареста развлекалась с дружками из НКВД — их смех и пение слышал весь дом, — тоже оставило ее равнодушной. Анну Р. занимала одна-единственная мысль: вернется к ней Лев Соломонович или останется с вольнонаемной? Когда стало ясно, что Лев Соломонович к ней не вернется, Анна Р. взяла дочку за руку…
В аэропорту ее встретил Станислав Р. Он больше не был министром. В машине сказал:
— Обо мне пишут в газетах… Пишут о преступлениях, но я ничего не знал.
Анна не стала ему напоминать ни об их разговорах, ни об Антонии, ни о дощечке с нацарапанной гвоздем надписью. Она думала, что теперь не надо ждать Льва Соломоновича и, в сущности, так даже лучше.
5. Камень
Этой осенью Лев Соломонович П. по-прежнему занимается плазмой. Много лет назад он разработал собственные методы исследования, никогда прежде не применявшиеся, поэтому его часто приглашали председательствовать на разных симпозиумах — то в Париж, то в Амстердам… Этой осенью Льву Соломоновичу исполнилось восемьдесят два года и он впервые поехал за границу. Ему понравился финский лес. «Это был первый лес, который не вызвал у меня агрессии», — сказал он сестре. Сестру Лев Соломонович навещает ежедневно. Поработав с плазмой, идет на дачу царицыного фаворита на Воробьевых горах, в дом для прислуги, разделенный на десятки тесных, неудобных квартир, садится за стол под шелковым абажуром, уцелевшим в блокадном Ленинграде. По каким-то причинам он предпочитает пить чай у сестры, а не со своей женой, бывшей вольнонаемной. Маленькая сгорбленная женщина с жидким старомодным пучком на затылке и большими голубыми глазами ставит перед ним чашку и спрашивает:
— Есть хочешь?
Потом приносит ломтик черствого батона с сыром и начинает рассказывать о последнем камерном концерте в консерватории. Лев Соломонович рассказывает о плазме. Он не огорчился, что ему опять не досталось мясных консервов. Его не расстраивают предсказания астрологов. Он не боится ни морозов, ни голода. Он боится, что в современной лагерной литературе укоренится образ унижения и страха, хотя в лагерях были также люди огромного мужества и силы. Он хотел сказать об этом на Лубянке. Этой осенью там открывали памятный камень — памятник жертвам политических репрессий. Он хотел сказать, что это должен быть памятник и жертвам, и борцам, — и подошел к трибуне.