К востоку от Арбата

Как символ
В магазинах имеется и другая обувь, не хуже, тоже импортная, весь обувной бульвар Сен-Мишель представлен в ГУМе, но охотнее всего покупают лакированные туфли. Иметь лакированные туфли — значит знать, что носят. И быть частью мира, который знает, что носят. И самому иметь возможность это носить. И иметь на это деньги.
Этим женщинам всегда было не до того — не до моды и одежды. Сначала революция, потом Гражданская война, потом индустриализация, потом снова война, потом послевоенное восстановление народного хозяйства…
  
А теперь все спокойно. И впервые можно подумать об этом. И деньги есть. И ЭТО есть.
Без лишней идеализации
Дабы не предаваться излишнему оптимизму, следует добавить, что, после того как лакированными туфлями были обеспечены взрослые женщины, пришла мода на детские туфельки. Увы, лакированных туфель для маленьких девочек в продаже нет. Они бывают в комиссионках, но редко, есть в «Березке» за сертификаты, иногда их можно увидеть на детских ногах. Но что это за ноги? Разумеется, те, чьи родители ездят за границу, так что, возможно, папа — физик? А может, мама — известная танцовщица?
Детские лакированные туфельки должны быть черными, с большой серебряной пряжкой, к белым ажурным колготкам. Их можно увидеть в Большом театре в антракте «Спящей красавицы» или «Щелкунчика». Понятно, что смотрят другие мамы, поскольку дети еще не осознают тот факт, что у них на ногах — нечто исключительно бонтонное, особенно для фойе Большого театра.
А дальше что? Все то же самое. Совхозные магазины, заваленные детскими лакированными туфельками с серебряной пряжкой, — всего лишь вопрос времени.
О лакированных туфлях с пафосом
Я хочу еще добавить, что они это заслужили.
За те годы, когда на эвакуированных в тыл фабриках их руки примерзали к станкам.
За одиночество — потому что их мужья или те, за кого они не успели выйти замуж, погибли на фронте.
За то, что они толстые, потому что не пили фруктовых соков.
За то, что уставшие.
За всё, через что они прошли, чего им не дано было пережить, что не успели получить — им полагаются все лакированные туфли на свете и все костюмчики «джерси», пускай даже в сиреневых тонах.
  
МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА
 
1. После спектакля
Этой осенью [16] московский воздух был пропитан туманом и серостью. Циклон держался уже которую неделю. Бесконечно обсуждалось ТО СОБЫТИЕ: почему так случилось и почему именно здесь. Преобладало мнение, что Господь покарал Россию за грехи. Не исключалось, что Ленин — порождение сатаны. Подчеркивалась роль погоды. Тогдашняя погода была похожа на нынешнюю: циклон, невыносимый, вгоняющий в депрессию, держался не одну неделю.
В годовщину ТОГО СОБЫТИЯ люди собрались перед зданием ЦК. Молились за душу царя, за Святую Русь, за тех, кто погиб, защищая царя и отечество, а также за тех, кто погиб в лагерях и в Афганистане.
Этой осенью людей собиралось все больше и молились они все горячее. В церквях происходили удивительные вещи. Певица, секретарь парторганизации большого академического хора, во время богослужения в храме Василия Блаженного запела таким звучным, чистым и сильным голосом, каким никогда не пела. Уверовав в Бога, она вышла из партии и крестилась. Подобные обращения были не редки. По расположению звезд гадали, как будет развиваться ситуация дальше. Астрологи предсказывали, что зимой трагедии не случится, но весной быть голоду и гражданской войне. Экстрасенсы предостерегали: берегитесь отрицательных полей, усиливающих страх и поглощающих энергию. Милиция предостерегала: не выходите в драгоценностях на улицу. Общество «Память» предостерегало: евреи, прочь из России. Журналистке Алле Г., которая выступила свидетелем на суде над боевиками «Памяти», ворвавшимися на собрание писателей, сообщили, что ее дни сочтены. «Мы тебя убьем, — заверил ее мужчина, притаившийся в подъезде. Молодой, опрятно одетый, любезный. — Мы тебя убьем, — повторил он без всякой злости. — Не надейся, что тебе удастся от нас ускользнуть».
Этой осенью со стен московских домов осыпалась штукатурка, срывались балконы, от крыш к фундаменту ползли черные трещины. На Неглинной стену подперли сваей. Свая раскололась, ощетинилась щепками. На Кузнецком мосту дом обнесли дощатым забором. Кто-то выломал одну доску, стало видно подвальное окно. Стекол не было. Окно заклеено газетой. В газете дыра. Во дворе дома напротив Кремля сушились одеяла. От одного был оторван кусок. Остаток колыхался на ветру, концы торчавших из него длинных спутанных ниток утопали в грязи. На каждой улице работала деревянная будка с надписью «Чистка обуви», но обувь у прохожих была грязная. Возможно, потому, что на мостовых стояли лужи (лужи стояли, хотя дождя не было). Прохожие двигались неторопливо, будто не зная толком, куда идти. Иногда останавливались и через витринное стекло заглядывали в магазины. В центре купить можно было только две вещи: в уличном ларьке — баночку маринованного чеснока, в магазине — электрический дверной звонок. Люди заходили в магазин, разглядывали звонки, проверяли, нет ли брака. С минуту прислушивались к резкому протяжному звуку, словно раздумывая, не купить ли, а потом выходили обратно на улицу и не спеша шли дальше. Когда-то центр Москвы, настроенный домами XIX века, не лишенный модернового изящества, был полон жизни. Этой осенью улицы казались странной декорацией. Театральной, до мелочей продуманной, однако увиденной постфактум. После того, как погасили свет. После спектакля.
2. Он
Вдали от московского центра, у подножья поросших лесом Воробьевых гор, царица Екатерина выстроила для одного из своих фаворитов летний дворец. После революции в нем разместили Институт химической физики, а во флигелях для прислуги поселили научных работников. Желтые стены, белые дорические колонны и просторный парк отлично сохранились. Не будь на двери объявления, гласившего, что к празднику Великой Октябрьской социалистической революции будут выдавать талоны на промтовары, усадьбу можно было бы принять за музей-заповедник. Музей-заповедник XIX или даже XVIII века, воплощение русского духа, по которому все этой осенью сильно тосковали.
Проживавшая в доме с колоннами Сара Соломоновна П., кандидат химических наук, по случаю праздника получила талон на пальто. Доцент с первого этажа получил талон на утюг. Брат Сары, профессор Лев Соломонович П., ничего не получил, потому что в его институте талонов на промтовары не выдавали. Правда, разыгрывали мясные консервы — одна банка на двадцать ученых, — но профессору не повезло.
Сара и Лев родом из Астрахани. Их дедушка был очень набожным, длинная борода, талес, каждый день ходил в синагогу. Их дядья были люди прогрессивные и издавали меньшевистскую газету. Отец, не менее прогрессивный, был инженером нефтяного флота. После окончания университета Лев Соломонович П. стал ассистентом Алексея Крылова, великого ленинградского математика и кораблестроителя. Когда в 1937 году Льва Соломоновича арестовали (один из его коллег прилюдно назвал журнал ЦК ВКП(б) «Под знаменем марксизма» «дерьмом», а Лев Соломонович — так значится в обвинительном заключении — с этой точкой зрения «молча солидаризовался»), Крылов направил Молотову длинное письмо. В нем академик характеризовал Льва Соломоновича П. как исключительно талантливого человека, мгновенно улавливающего суть сложнейших проблем. «Работая рядом, он заинтересовался морской историей — наиболее любопытным ее периодом, — писал в 1937 году академик, — когда Трафальгарское сражение больше чем на сто лет упрочило морское могущество Англии. Он поразил меня своей способностью быстро схватывать самое существенное в таком обширном сочинении, как, например, двухтомное жизнеописание Нельсона». «Если ваш ассистент окажется невиновен, — написал в ответ Молотов, — через неделю вы с ним будете пить чай с ромом в вашем кабинете».