Схватка за Родос

— Я решил, — только и сказал он Льву перед расставанием.
— Пса? — угадал тот; моряк молча кивнул.
— Ну и какого? Щенка, подростка? Мальчика или девочку?
— Если возможно… Мне бы того, сироту из горшка… Что-то он прилип к моей душе, даже слов нет…
— Отчего же невозможно? С удовольствием. Ты — добрый человек, а ему так нужна доброта. Он так тебя любить будет, что ты даже не представляешь!.. Да, они живут меньше, и их уход бывает несравним даже с уходом человека — но на то и дал нам их Господь, чтоб они радовали нас и являли нам все то, что должны являть нам люди, но зачастую не делающие этого — верность, преданность, любовь и утешение. Желательно, конечно, чтоб он еще подрос — так-то мы уже бегаем потихонечку, только двигаться назад у нас получается пока гораздо лучше, чем вперед… Но если ты сможешь его выкормить, то будет лучше, если он привыкнет к тебе раньше.
— Ну, ты подскажешь мне, что и как делать, думаю, тут чересчур уж непосильной для меня премудрости нет…
— Конечно, научу. Пойдем, я отдам его тебе.
И вскоре Лев передал Роджеру завернутый в тряпки шерстяной комочек, попискивающий оттого, что его вынули из его привычного обиталища, и сверкающий голубыми глазками-бусинками.
— Вот тебе и друг… — промолвил Лев. Чувствовалось, что он будет скучать по сиротке из горшка.
Джарвис протянул ему несколько монет, но грек отказался, промолвив:
— Я же сказал: это друг. А друзей не покупают и не продают.
— Ну прости!
— Ничего. Дай ему хорошее имя. Будет морской пес.
— Постараюсь… — И, очарованный ушедшим миром Античности, англичанин спросил: — А как звался у вас бог морей… в древности?
— Посейдон…
— Длинновато.
— Я понял… — улыбнулся грек. — Тогда пусть это будет по-римски — Нептун.
— Нептун… — тихо повторил моряк и прижал щенка к груди. Тот, потянувшись носом к колючей бороде Джарвиса, чихнул.
— Живи долго, малыш, и дари любовь и радость, — напутствовал его грек, а Роджеру показалось, что в глазах мужчины сверкнули слезы.
…В установленный срок Зизим отбыл на Родос. Облаченный в расшитые золотом одежды — не иначе изгнанника обрядили подобающим образом в Петрониуме — османский принц прибыл на корабле рыцарей. Далее на шлюпке был высажен на деревянную пристань, ведущую к Морским воротам родосской крепости, где его встретили орденские трубачи. После этого принц и его довольно многочисленный эскорт пересели на коней и были встречены лично магистром д’Обюссоном, также конным, в сопровождении орденских сановников, недалеко от стены, разделяющей две части города — греческую Хору и латинскую Коллакио.
Магистр и принц обменялись рукопожатием, и д’Обюссон лично подтвердил все данные Зизиму гарантии и препроводил в резиденцию "языка" Франции, где высокопоставленному турку были выделены покои. Д’Обюссон сам ввел Зизима внутрь, взяв за правую руку, притом принц лишний раз подчеркнул свое бедственное положение, сказав по-восточному витиевато:
— Не подобает пленнику занимать место хозяина.
Но и магистр не отстал в учтивости:
— Если ты, господин, считаешь себя пленником, то да будет тебе известно, что такие пленники получают первенство везде и во всем, и — дай нам, Господь! — в Константинополе ты будешь иметь столько же власти, сколько сейчас имеешь здесь, на Родосе.
Принца развлекали в рыцарском духе — охотой, турнирами, пирами и музыкой, показывали вырытые из земли после осады прекрасные греческие статуи в магистерских садах, но, как посетовал магистру любитель и ценитель изящных искусств Каурсэн, все это было ему чуждо, и он совершенно не получал никакого удовольствия от всего этого.
— Значит, не любитель принц хорошей музыки? — задумчиво промолвил д’Обюссон. — Ну, найдите более привычного его уху исполнителя, что ли…
Каурсэн постарался и, дабы угодить вкусу Зизима, где-то изыскал турецкого раба, могшего исполнять какой-то варварский фольклор.
— Голос его груб и негармоничен, — сообщал вице-канцлер магистру, — а под аккомпанемент он корчит себе жуткие рожи, да еще и извивается, будто уж на сковороде.
  
— Выпускай: мы потерпим, а гостю авось и понравится…
И точно — уж этот-то смог угодить принцу (не исключено, что именно этот персонаж запечатлен в парижском кодексе Каурсэна с причудливым музыкальным инструментом, объединявшим три изогнутых трубы).
Но оставим, впрочем, этого высокопоставленного беглеца, дабы обратиться к истории другого. Ни кого иного, как… Лео Торнвилля собственной персоной. Прошло два года с той поры, как безумное отчаяние подвигло его на неудачное покушение на Мизака-пашу и обрекло на муки рабства. Что же пережил он за это время? Поведаем вкратце…
6
Ни пытки, ни муки голодом и жаждой не смогли заставить Торнвилля работать в Алаийе на отливке пушек, и литейный мастер, дабы не потерпеть убытка, продал упрямого полумертвого раба за какие-то смешные деньги на усадебные работы одному землевладельцу.
Нечего и говорить о том, что при первой же возможности немного поправившийся англичанин бежал — при господствовавшем в хозяйстве турка ротозействе это было нетрудно, и в своих странствиях по Малой Азии он столкнулся с греческими клефтами — полуразбойниками-полуповстанцами. То участие, что они приняли в судьбе беглеца, общая ненависть к туркам и стратегические познания Лео (вспомним, что он в ранней молодости руководил небольшим военным формированием, должным защищать интересы дядюшки-аббата) не только сблизили рыцаря с греками, но и почти на два года определили его судьбу.
Кто б узнал в лихом длинноусом капитане клефтов (вооруженном кривой саблей и засапожным ножом) английского дворянина, рыцаря древнего рода, добровольного воина иоаннитов?.. Пожалуй, даже родосские товарищи не сразу признали бы его. Облик Торнвилля очень преобразили черные штаны, такого же цвета куртка, украшенная серебряной вышивкой, и шапочку с кисточкой. Только светлые волосы и голубые глаза выдавали в нем его нетуземное происхождение.
…Ой, люто мстил Лео османам за свое и чужое горе! Его люди жгли поместья турок, угоняли их скот, освобождали рабов, истребляли султанских воинов и чиновников… Только простой народ не трогали, если тот не брал в руки оружие для отпора.
Много дней Торнвилль провел в битвах — наносил удары и получал их в ответ. Он вешал, и его как-то раз тоже чуть уже не повесили — благо соратники отбили, когда петля уже была надета на его шею! Случалось, задыхался от дыма, когда турецкие каратели выкуривали клефтов из их убежищ… Объединялся с караманцами против османов… Всякое бывало.
Случайно он узнал о судьбе своего давнего знакомого, соратника по плену у караманцев, старого греческого священника Афанасия, готовившего восстание для освобождения Трапезунда. Благородная попытка не удалась, патриот был ранен в схватке, пленен и сожжен заживо. Пламень уже лизал его ноги, поднимаясь все выше и выше, потом опалил бороду и волосы, а старик все пел:
— Не плачь, Иоанн Златоуст, держава ромеев еще воскреснет и расцветет диковинными плодами!..
Отплатил Лео и за Афанасия, и за тысячи иных, замученных и запытанных, но трудно переть на рожон: дождался и отряд Лео своего черного часа. Попали в окружение, пробиться не смогли. Тогда постановили — выбираться поодиночке, а затем собраться вновь в условленном месте. Не вышло — по крайней мере, у Торнвилля. А может, он один уцелел — кто знает? Опять скитания — благо хоть в лапы карателей не попал, но снова проклятое рабство.
Месяц — и он бежал от своего очередного хозяина. Смог укрыться от конных преследователей — турецких слуг своего господина, и несколько дней (а вернее, ночей, ибо так было менее жарко и более безопасно) пробирался к замку Святого Петра: кратчайший путь посоветовал ему один старый пастух-грек, снабдивший его молоком и сыром.
Увы, после очередного перехода ранее утро еще застало Торнвилля в пути — он уже подыскивал безопасное убежище для того, чтобы скоротать день, но беглеца заметил турецкий разъезд и с гиканьем поскакал к нему, вращая арканами над головами.