Муассанитовая вдова

– Вы действительно предлагаете снять с него наручники? Вы вообще слышали, что я сказал?! Им заплатили мне уже в наручниках. Посмотрите на его рост и ширину плеч! Да даже в таком полудохлом виде он крупнее вас раза в два! И меня тоже! А дальше что будет? Если он придёт в себя? Это же опасный преступник! У него с головой не всё в порядке! Успокоители – единственная вещь, с помощью которой его можно сдерживать, если он разбуянится! Как вы его контролировать будете?! Вы понимаете, что ваше убийство на меня повесят?!
  
Я сложила руки на груди. Почему-то мысль о собственном убийстве не всколыхнула в душе ни единой струны тревоги. Вообще никакой. Меня, вдову Гю-Эль, убить?! Да то, что отравой во многих Мирах считается, для чистокровной цваргини – максимум лёгкое несварение желудка. Опять же, это внешне я слабая и беззащитная человеческая девушка с Захрана, но повышенную плотность мышечной ткани и ускоренную регенерацию никто не отменял. Всё, что я сейчас испытывала – бесконечную жалость к существу, которое умирало связанным в груде грязных тряпок. Дядя этого маэстро обмолвился, что раб пытался свести счеты с жизнью как мог. Гуманоиды, которые настолько отчаялись, не станут нападать на других. Не станут – и всё тут. Вот возвращения на родину и брака с Лацосте я боялась, цваргов в чёрных одеждах тоже, оказаться под очередным ментальным воздействием… много чего боялась, но раба в углу сарая – нет.
– Именно поэтому я подпишу все бумаги прямо сейчас, – жёстко произнесла, буравя взглядом начинающего маэстро душ и желаний. – Вы дадите мне аэроносилки, и мы выйдем через задний ход. Никто ни о чём не узнает, даю слово. Успокоители оставите себе сразу после подписания договора в качестве оплаты. Вы сможете их выгодно перепродать с ближайшим торговым рейсом на Оенталь. Посмотрите, вы остаётесь кругом только в плюсе. Если раб меня убьёт, то с вами его уже никто связать не сможет, потому что по бумагам он будет полностью моим.
Неполную минуту мы мерились тяжёлыми взглядами. Я видела, что Аюр сомневается. Он скрежетал зубами, двигая узким острым подбородком влево-вправо, и нервно поправлял платок. Он и хотел бы мне продать полуконтрактника, но что-то его сдерживало. И лишь когда из угла послышался надсадный хриплый кашель, мужчина поморщился:
– Ладно, сейчас всё подготовлю.
Я не могла поверить, что переспорила упрямого маэстро, ни когда взяла в руки документ, ни когда с раба сняли наручники, ни даже тогда, когда тело раба погрузили на носилки. Внутри всё дрожало, как перетянутая струна на скрипке, готовая лопнуть в любой миг.
***
Льерт Кассэль
Хотелось умереть. Вселенная! Как же давно хотелось просто умереть…
Каждый швархов день я мечтал, чтобы меня убила радиация на рудниках на том дрянном астероиде, затем – чтобы забили насмерть пираты, а позднее, когда меня перепродали какому-то типу в качестве бесплатной рабочей силы – чтобы доконал электрический разряд таноржских наручников. Но треклятая врождённая регенерация не давала. Я ненавидел себя, свою сущность, свой организм. Проклятое сердце билось изо дня в день и никак не могло поддаться уговорам просто остановиться.
Ненависть к себе ядовитым цветком расцвела в день смерти Фьённы, залезла в грудь, отравила артерии и вены, парализовала волю. Часы сливались в дни, дни в недели, недели в годы… Время неслось широкой полноводной рекой, и я давно потерял ему счёт, потому что жил в невыносимой агонии. Что бы я ни делал, болезненный образ Фьённы постоянно маячил перед глазами. Я даже не столько жил, сколько существовал. Стоило заснуть – и он снова всплывал, мучительно терзая память и совесть. Она смотрела на меня, прижимая к груди окровавленные запястья. Кровь была повсюду… Тот день навсегда отпечатался в памяти алым цветом. Всю рубку шлюпки залило её кровью. Огромные глаза смотрели на меня с укоризной и отчаянием.
«Льерт, умоляю…»
Её полные боли последние слова раздавались то набатным колоколом, то еле слышным шёпотом всякий раз, когда я засыпал. Когда просыпался. Когда работал на каменоломнях. Когда сносил удары плетью пиратов. Когда мне ампутировали хвост…
Заслужил.
Волею судьбы меня забросило на какую-то полуаграрную планету к мужчине по имени Аюр, который назвал себя странным словосочетанием «маэстро душ и желаний». Каким-то непостижимым образом он практически сразу понял, что я не прочь умереть, и предложил сделку. Сделка меня устраивала, так как я чувствовал, что в ходе его эксперимента наконец-то смогу уйти из этого мира.
Реальность плыла серыми пятнами, мерзким запахом плесени и затхлости, манила скорым освобождением от ненавистной жизни. Я даже частично порадовался, что моя смерть не будет совсем уж бездумной и напрасной, потому что Аюр объяснил, что это может помочь другим гуманоидам. Перед глазами замелькал калейдоскоп картинок и цветных мазков, тепло охватило всё тело, а потом я почувствовал тонкий аромат, увидел прекрасного светловолосого ангела и подумал: «Как странно. Наверное, кто-то перепутал врата рая и ада».
 
Глава 9. Знакомство
 
Состояние раба пугало до шварховой печёнки. Как только притащила его на аэроносилках, отсоединила с жемчужного браслета несколько бусин и попросила Гутрун сходить на базар за лучшими средствами для дезинфекции и заживления ран. Соседка окинула меня подозрительным взглядом, но просьбу выполнила.
Пока мы с Аюром спорили, пока он готовил документы, пока искал разблокирующий наручники пульт, который, как выяснилось позднее, он спрятал в сейф, начало смеркаться. Я попросила у маэстро кусок чистой ткани побольше, чтобы накинуть на раба, и настояла, что в его же интересах, чтобы никто не сопоставил, откуда последний взялся у меня в доме. На самом деле мысленно уже представляла тот момент, когда сообщу очнувшемуся мужчине, что он свободен и может идти на все четыре стороны или лететь в любой сектор космоса. Мне действительно не хотелось, чтобы соседи задавались вопросами, куда я подевала полуконтрактника.
Мы повздорили с Аюром: он настаивал, что не отдаст ничего, кроме тех плесневелых тряпок, что валялись на полу в сарае, а я категорически не хотела их не то что нести в собственный дом, но даже прикасаться. В итоге ещё один секкер изменил отношение маэстро к происходящему, он тут же приказал слугам принести покрывало и накидать на носилки «вещи из кладовой». Две бледно-зелёные орши, кидая любопытные взгляды на теперь уже моего полуконтрактника, укрыли одеялом несчастного и накидали сверху длинных сухих веток, пару кривых тыкв, несколько крупных кабачков и выкорчеванный сорняк. Как-то незаметно современные аэроносилки превратились в подобие тачки на воздушной подушке, которые арендовали состоятельные оентальцы, когда основательно выбирались за покупками. Именно благодаря этой маскировке даже любопытной соседке не пришло в голову, что я привезла домой еле живого гуманоида.
Мой дом на Оентале, по сравнению с пентахаусом на Цварге, был совсем крошечным: небольшая прихожая, спальня, гостиная, кухня, крыло, которое я называла прачечной, – там одновременно располагались душ, ванная и комнатка со стиральной и сушильной машинами, – чердак и подвал. Разумеется, спускать мужчину в подвал или затаскивать на чердак я не рискнула, а потому временно поселила его на узком, но длинном диване в гостиной.
Не задумываясь, я разрезала ножницами и отправила в утилизатор то недоразумение, которое когда-то было рубашкой, выпрямилась и шокированно замерла. Из меня будто внутренний стержень вынули, на котором держались вся выдержка и самообладание до сих пор; тот стержень, благодаря которому я хладнокровно торговалась за раба и купила жизнь фактически за бесценок. Лёгкие невыносимо сдавило. Пальцы задрожали.
  
При свете диодной лампы взору открылась ужасающая картина. Конечно, я всё это мельком видела в сарае, но в полутьме было не разобрать деталей… хотя это оказалось и к лучшему. Если бы я это увидела ещё утром, то вряд ли смогла бы совладать с собой. Если бы ушлый торговец понял, что я во что бы то ни было собираюсь выкупить жизнь раба, то сделка не ограничилась бы магнитными наручниками и тремя секкерами.