Свечная лавка самозванки, или Беглая невеста инквизитора (СИ)

Роан прошёл мимо меня — неторопливо, будто не замечая того, что каждый его шаг заставляет воздух вибрировать. Он остановился у камина, стянул перчатки, бросил их на стол и взял кувшин. Темно-бордовое вино полилось в глиняную чашу. И этот густой, бархатный звук почему-то пробил во мне новую трещину.
Каждое движение Его святейшества было выверенным и спокойным — и в этом спокойствии было больше власти, чем в любой угрозе. Завораживающей. Пленительной власти. Не в силах оторваться, я следила за тем, как он делал глоток, как дернулся кадык на его горле.
  
Еще недавно я плакала, а теперь не помнила отчего. Вместо страха внутри распустилось что-то опасное — как притяжение пропасти. Он поднял глаза — и я перестала дышать.
Я вдруг поняла: я не хочу сбегать. Я хочу остаться. Я хочу его. Настолько, что внутри разливая глубокая ноющая нужда. 
С трудом сглотнув, я сделала шаг к Роану. Он прищурился, наблюдая за мной. Рука с кубком застыла. 
А я, будто в бреду, думала только о том, как его длинные пальцы обнимают глиняную чашу кубка, или о том, как поджимаются его красивые губы. Мне так хотелось провести по ним пальцем, выцеловать их контур, что это почти лишало меня рассудка. 
Каждый миллиметр расстояния между нами ощущался преступно огромным. Я не могла этого выносить.
Шаг, еще шаг, и наконец я могла до него дотянуться. 
Безумие.
Кончики пальцев зудели от потребности коснуться его. 
Взгляд Роана потемнел от гнева, раздражения, или… Чего-то более… Сладкого.
Я перехватила у него кубок, коснувшись его пальцев, и по телу прошла волна жара, усиливая тянущий узел внизу живота. С губ сорвался шумный выдох. И Роан стиснул зубы. Кадык на его горле дернулся.
Поднеся кубок ко рту, я облизнулась и сделала большой глоток.
О, Небеса… Вино полилось в горло, как раскаленное наслаждение. Я застонала, слизывая последнюю каплю с губ.
И тогда...
Мир перевернулся.
Кубок полетел в сторону, звякнув о камень, а я оказалась прижатой к твердой груди. 
— Проклятье…
Его голос был хриплым, сорванным, будто он прошел через ад.
И я поняла: мы оба падаем.
Его ледяной контроль. Мой страх. Грань между тем, кто я есть... И кто должна была быть. Его губы нашли мои — грубые, нетерпеливые, горькие от вина, но сквозь эту горечь проступало что-то еще — вкус ладана, священный и порочный одновременно.
Его пальцы впились в мои волосы не для ласки — а чтобы удержаться, как цепляющийся за выступ путник перед падением в бездну. И когда он застонал мне в рот, я поняла: этот звук был не от желания… а от ярости. Ярости на себя за то, что поддался. 
Но это поражение было пьянящим и сводящим с ума нас обоих.
Каждое прикосновение оставляло на коже невидимые метки - то ли следы от пальцев, то ли шрамы, которые останутся навсегда. Но сопротивляться было нечему - я уже растворилась.
Исчезла.
Стала только его губами на своих губах, его стоном в своей груди, его дыханием в своих лёгких.
Мы не танцевали - мы падали.
Бездонно.
Безвозвратно.
Переплетённые тела, слившиеся в отчаянном противостоянии - он пытался сломать меня, я пыталась спастись, и в этой борьбе мы оба теряли последние остатки контроля.
Пока весь мир не рухнул с обрыва вместе с нами.
  
ГЛАВА 4
 
За окном клубился туман, серый и безликий, словно пелена, отделяющая меня от вчерашней ночи — той ночи, что теперь казалась одновременно слишком реальной и невозможной.
Воспоминания вспыхивали обрывками: его руки, его зубы на моей шее, его голос, хриплый от ярости и желания. Мои ногти, впившиеся в его спину. Наши переплетенные тела, слившиеся в одном порыве, где уже не было ни победителя, ни побежденного — только двое людей, потерявших последние границы.
Мои пальцы дрожали, когда я прикоснулась к животу, но не от страха — от трепета. Внутри меня билось крошечное сердце. Чудо, о котором я молилась все эти годы. Подарок ведьмы из трюма, который она передала мне наговором.
Я закрыла глаза, представляя крошечные пальчики, пухлые щечки, первый смех. Мой ребенок. Наконец-то... Но радость тут же сменилась ледяным ужасом. В этом замке никто не оставит мне дитя. Его дитя. Наследника Альвьеров. Моего ребенка.
Я сжала кулаки, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Нет. Нет, нет, нет. Я не отдам его. Не позволю им запереть меня в монастыре. Не позволю решать, когда мне видеть своего ребенка, когда держать его на руках, когда...
Беги.
Слово эхом отозвалось в голове, четкое, как колокольный звон.
Я должна была исчезнуть. Сейчас же. Пока он спит. Пока стража не опомнилась. Пока они не догадались, что я уже ношу в себе их драгоценное сокровище.
Руки дрожали, пока я натягивала платье. Пальцы путались в шнуровке, но я не могла позволить себе замедлиться. Каждый вздох, каждый шорох за спиной заставлял сердце бешено колотиться.
Я до ужаса боялась, что еще мгновение — и его веки дрогнут. Еще миг — и золотистые глаза откроются. И тогда... Тогда мне будет уже не сбежать.
Я дернула последнюю тесьму так резко, что кожа на пальцах зажглась. Закончив, я обернулась, со страхом проверяя, не проснулся ли он. Но… Стоило мне увидеть его, как ноги словно приросли к полу.
Его дыхание было ровным, губы чуть приоткрыты — такими, какими они были в тот миг перед поцелуем, когда мир сузился до точки. И эта мысль – что я больше никогда не увижу его таким – неожиданно резанула прямо по сердцу.
«Зачем ты медлишь? — яростно прошептал внутренний голос. — Беги!»
Но ноги не слушались. Сердце сжалось — не просто болью, а чем-то худшим.
Сожалением.
Я не хочу уходить. Не хочу оставлять тепло его постели. Не хочу терять его запах, его дыхание, его...
— Глупая, — прошептала я, кусая губу до крови. — Глупая, глупая, глупая!
Но пальцы все равно потянулись к нему. К его лицу. К его губам. К последнему шансу...
Которого не было.
Нельзя.
Нельзя позволить этому... этому безумию затянуть меня глубже.
Почти в отчаянии я подхватила с пола его плащ. Тяжелая шерсть пахла им — ладан, мороз, что-то неуловимо его. Я закуталась в ткань, как в последнее утешение, и сделала шаг к двери.
Всего один шаг.
Всего один.
И я его сделала. Потому что если бы осталась — то потеряла бы все. А я не могла себе этого позволить. Не когда наконец-то обрела то, о чем так долго мечтала.
К счастью, все, наконец, складывалось удачно. Стража спала, не ожидая опасности в предрассветные часы, коридор был чист. Без всяких препятствий я покинула замок.
Вчера вечером я хотела взять лошадь, но теперь о ней не могло идти и речи. Я слишком боялась потерять свое маленькое сокровище. Надежда была лишь на то, что Роан не сразу проснется, не сразу отправит людей на мои поиски, а может и не отправит вовсе…
Только почему-то последняя мысль причинила боль.
Зажмурившись, я тряхнула головой.
Забудь. Просто забудь. Представь, что между вами ничего не было.
Когда первые лучи рассвета коснулись неба, я уже была в порту. К счастью, в кармане плаща Роана я нашла целый кошель золотых монет. Эти деньги позволят мне убраться отсюда так далеко, как я захочу.
Я уже договорилась с капитаном, но, когда я уже готова была подняться по трапу, мое внимание привлекла сгорбленная старуха, вышедшая из лавки с перекошенной табличкой: «Травяные настойки». Она подняла с пола какой-то горшок, сунула его подмышку и снова исчезла за дверью.
Травы…
Не успев до конца осмыслить пришедшую в голову идею, я уже шла к старой двери.
Внутри было темно и пыльно. В воздухе летали перемешанные ароматы сушеного дурмана, корня мандрагоры и чего-то еще, что щекотало горло, словно пепел.
  
Та самая старуха стояла за прилавком – кожа, как пергамент, натянутый на кости, глаза – две щелочки во тьме.
— Чего тебе? — голос у нее был хриплый, будто перетертый в ступке вместе с травами.