СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ)

Справа — второй. Тот, которого в лесу подстрелили первым. Ему повезло меньше. Фрица наскоро перебинтовали. Но, видимо, не особо успешно. Повязка пропиталась свежей кровью.
Он был бледен до синевы, лицо покрылось крупной испариной. Дыхание частое, поверхностное. Зрачки расширены от болевого шока и адреналина. Он то и дело бросал затравленные, короткие взгляды на своего командира. Искал поддержки.
  
Вот оно, слабое звено. Точка входа.
— Ну что, Соколов,— сухо произнес Назаров, барабаня пальцами по столу. — Вовремя ты вернулся. Давай. Твоя очередь. Они кроме «Нихт ферштейн» и «Их бин зольдат» ничего не выдают.
— Как же, ничего, товарищ майор, — подал голос злой, как чертяка, Карасев, — Еще про конвенцию талдычат. Умные, суки. Мол, Женевскую мы не признали, но Гаагскую обязались соблюдать.
— Погоди, старший лейтенант, — одернул Мишку Назаров. — Сейчас наш одаренный лейтенант на их языке все пояснит.
Он снова посмотрел на меня. С ожиданием.
Я сделал умное лицо.
— Их язык нам не нужен, товарищ майор, — ответил уверенно, четко. — Мы будем разговаривать на великом и могучем.
Брови Назарова удивлённо поползли вверх. Он перевёл вопросительный взгляд на Котова. Смысл этого взгляда был приблизительно следующим — что наш контуженный опять затеял?
Капитан молча, едва заметно, кивнул майору. Мол, все нормально. Все под контролем.
Я подошел к столу, за которым сидел Назаров, взял свободный табурет. Поставил его прямо напротив немцев. На расстоянии вытянутой руки. Сел. Ничто так не напрягает человека, как частичное вторжение в личное пространство. Когда твои границы уже нарушили, но еще не нападают.
Немцы насторожились. Особенно раненый.
Надо признать, в данной ситуации мой внешний вид смотрелся выигрышно. Весь в болотной грязи, физиономия в саже от пожара. На форме запекшаяся кровь. Глаза краснищие. Под глазами тени на половину лица.
Ну и взгляд. Его я тоже сделал максимально «рабочим». Смотрел на фрицев не как офицер, а как мясник, который пытается выбрать кусок свинины посочнее.
— Guten Abend, meine Herren, — произнес я с издевательским рязанским акцентом.
Это почти весь объём моего немецкого, а наигранный «прононс» не такой уж на самом деле наигранный. Но кто об этом знает. Назаров и Котов решат, что таким образом я раскачиваю фрицев.
Тут же перешел на русский. Говорил медленно, четко артикулируя каждое слово.
— Цирк окончен, господа диверсанты. Маски сброшены. Мы все знаем, кто вы такие. «Бранденбург-800»? Верно? Ну или что-то около того. Выпускники диверсионных школ. Русский язык вы знаете лучше, чем этот лейтенант-переводчик, который сидит в углу. Могу дать руку на отсечение.
Усмехнулся, кивнул в сторону раненого фашиста.
— Его руку. Свою — жалко.
Здоровяк-командир даже не моргнул. Уставился в стену за моей спиной, изображая полное непонимание.
— Was wollen Sie von uns? Wir sind reguläre Soldaten! Wir fordern die Einhaltung der Haager Konvention! Die Sowjetunion hat sich verpflichtet, sie zu beachten! (Чего вы от нас хотите? Мы регулярные солдаты! Мы требуем соблюдения Гаагской конвенции! Советский Союз обязался ее соблюдать!) — хрипло, заученно каркнул он.
Я проигнорировал его речь. Во-первых, ни черта не понял. Кроме парочки слов. Но виду, конечно, не показал. Во-вторых, в работе профайлера главное — не слушать, что говорит подозреваемый. Главное — смотреть, как реагирует его тело на акустический раздражитель.
Конкретно в данный момент мне был интересен второй фриц. Раненный. Поэтому смотрел только на него.
— Тебе больно, — тихо, почти ласково сказал я, глядя в его расширенные, полные страдания глаза. — Пуля от ТТ — неприятная штука. Кость, наверное, раздроблена? Или она просто засела в твоем нежном тельце. Такой чувство, будто мышцы рвутся при каждом вдохе. Я прав?
Раненый судорожно сглотнул. Кадык дернулся. Базовая линия поведения нарушилась.
Он прекрасно понял меня. Каждую букву. Когнитивная нагрузка от необходимости делать вид, что не знает русскую речь, заставила его моргнуть трижды подряд. Мозг обрабатывал информацию быстрее, чем фриц успевал фильтровать свои реакции.
— Ich verstehe das nicht. Doktor, bitte. Ich bin ein deutscher Soldat. (Я не понимаю. Доктора пожалуйста. Позовите доктора. Я немецкий солдат), — промямлил подстреленный, а потом на очень хреновом, ломанном русском добавил, — Доктор. Моя лечить доктор.
Я молча пялился на фашиста. Анализировал.
Продолжает придерживаться выбранной тактики. Но уже не так уверено. В нескольких предложениях его голос трижды сбивался на более высокие нотки.
Ссыт Фриц. Очень сильно. Если командир группы непробиваемый тип. Этакий терминатор. То этот бедолага не до конца проникся готовностью отдать жизнь ради фюрера.
Да и потом — большой вопрос, как именно закончится эта жизнь. Можно сдохнуть быстро. А можно долго мучаться. И вот к мучениям раненный не готов.
Пуля в лоб — это ладно. Боль, которая не прекращается — помогите люди добрые!
— Доктора здесь нет, — я мысленно перекрестился, что фашист использовал несколько русских слов.
Подался вперед. Поставил локти на колени и слегка наклонился. Расстояние между нашими лицами сократилось до полуметра.
— Здесь есть только я. И мне решать, будешь ты жить или сгниешь в этом подвале.
Медленно поднял руку с грязными, обожженными пальцами и почти невесомо коснулся пропитанного кровью бинта на его плече. Не давил. Просто обозначил контакт.
Раненый инстинктивно вжался в спинку стула. Дыхание сбилось. Мышцы лица, особенно массетер — жевательная мышца — рефлекторно напряглись.
— У тебя начинается сепсис, парень, — мой голос звучал ровно, монотонно.
Я использовал классическую технику нейролингвистического программирования — навязывание физических ощущений. Нужно внушить фрицу, что он сдохнет, если не получит помощь.
— Ты уже чувствуешь этот жар. Он ползет от плеча к шее. Пульсирующая, тупая боль. Под бинтом ткани чернеют. Газовая гангрена, знаешь такое слово? Она пахнет гнилыми сладкими яблоками. Если через два часа хирург не отрежет тебе руку по самую ключицу, ты начнешь сходить с ума от высоченной температуры. Лихорадка — неприятная штука. Будешь орать, метаться в бреду, пока не надорвёшь связки. А потом захлебнешься собственной кровью.
На лбу диверсанта выступили крупные капли пота. Он задышал так часто, словно пробежал стометровку. Правый глаз начал мелко, нервно дергаться.
Гнида фашисткая. Прекрасно понимает каждое мое слово. Потому что эти слова рисуют сейчас в его мозгу картину неминуемой, мучительной смерти. Долгой смерти.
— Was sagen Sie ihm⁈ Lassen Sie ihn in Ruhe! (Что вы ему говорите⁈ Оставьте его в покое!) — рявкнул здоровяк-командир, пытаясь переключить мое внимание на себя.
Он почувствовал, что его подчиненный плывет. Увидел, как ломается психологическая защита.
Я медленно повернул голову к командиру. Встретился с ним взглядом.
— А ты заткнись, — бросил по-русски, без крика, но с ледяной тяжестью. — Твоя очередь еще не пришла. Хотя… раз уж ты влез… Давай поговорим о тебе.
Я встал с табурета. Обошел командира по кругу, как покупатель обходит лошадь на ярмарке. Встал у него за спиной. Вне поля зрения. Это лишает объект контроля над ситуацией и вызывает бессознательную тревогу.
— Ты ведь умный мужик. Профи, — заговорил, стоя у него за левым плечом. — Понимаешь, что задание провалено. Вся ваша группа в лесу — трупы. Вы двое — в подвалах СМЕРШ. Одеты в форму диверсантов. А значит, никакая Женевская или Гаагская конвенция на вас не распространяется. Вы не военнопленные. Вы — шпионы.
  
Я наклонился к самому его уху.
— Тебя даже судить не будут. И расстреливать как героя, красиво, не будут. Мы вывезем вас в лес, поставим на колени и пустим пулю в затылок. А потом закопаем, как бешеных собак. Твоя семья в Германии никогда не узнает, где ты сдох. Никакого Железного креста. Никаких почестей. Просто безымянная гниющая падаль в курской грязи.