СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ)

— Молчат, суки, — со злостью ответил Котов, — Обычный допрос ничего не дал. Включают дураков, мычат по-своему. Требуют считать их немецкими военнослужащими. Твари…
Котов резко остановился перед железной дверью, ведущей в подвальные помещения, посмотрел мне прямо в глаза.
— Твой выход, Алексей. Нужен тот самый особый способ. С помощью которого ты диверсантов допрашиваешь. Ждали тебя. Очень. Я уж хотел в Золотухино машину посылать. К тому же, в личном деле сказано, ты немецкий язык знаешь в совершенстве. Давай, действуй. Переводи, допрашивай, ломай их. Нам нужна информация.
  
Внутри меня всё оборвалось. Словно в пустую шахту лифта рухнул. Еле сдержал рвущийся наружу истеричный смешок.
Немецкий в совершенстве? Мой немецкий — это «Хенде хох», «Гитлер капут» и пара строчек из песен «Раммштайн». Я по-немецки даже пива не смогу заказать, не то что вести перекрестный допрос элитных разведчиков.
Если сейчас зайду в камеру и начну мычать, Котов всё поймет через три секунды. Тогда донос Мельникова даже не понадобится.
Думай, Волков. Думай так быстро, как никогда в жизни. Иначе тебе трындец.
  
Глава 15
 
Я мысленно выдохнул. Лицо сделал абсолютно уверенное. Затем посмотрел на Котова взглядом человека, который устал от чужого идиотизма. Не то, чтоб намекал на идиотизм самого капитана. Ни в коем случае. Просто будто я чуть-чуть умнее остальных, но Котов тоже молодец.
— Товарищ майор, при всем уважении, мой немецкий нам сейчас только мешать будет, — произнес ровным, спокойным голосом.
Котов нахмурился.
— Это еще почему? Ты отказываешься выполнять приказ, лейтенант? Что за новые кренделя и выкрутасы? Ты мне это брось!
Капитан резко вскинул руку и несколько раз махнул прямо перед моим носом указательным пальцем.
— Ишь ты! Погляди-ка!
— Да вы не торопитесь делать выводы. Тем более, они неправильные. Просто я предлагаю рассмотреть другой вариант. Кого мы взяли в лесу? Обычных пехотинцев Гансов? Заблудившихся танкистов? Нет. Мы взяли глубинную разведку Абвера. Они действовали в нашем тылу. Не где-нибудь, а возле Ставки Центрального фронта.
Я сделал паузу, давая Котову переварить эту мысль, потом продолжил:
— У нас в руках «Бранденбург-800» или его аналог. Штучный товар. Такие кадры готовятся годами. И первое, чему их учат — это идеальное владение русским языком. Без акцента. С матом, жаргоном и местными диалектами. Они сейчас ломают комедию, притворяясь тупыми немцами, чтобы потянуть время и послушать, о чем переговариваемся при них. А мы, товарищ капитан идем на поводу у фрицев. Делаем именно то, чего они от нас хотят.
Котов прищурился. В его глазах мелькнуло понимание. Профессионал оценил логику моего мышления.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю не играть по их правилам, — я криво усмехнулся, — Предлагаю выбить фрицев из состояния уверенности. Вывести из себя. Никакого немецкого. Зайду туда и буду говорить с ними по-русски. Ломать их психику. Если броня, нарощенная в Абвере, даст трещину, мы расколем фашистов на раз. Не нужно переводить их слова, товарищ майор. В данном случае слова — ничто. Сами говорите, они один черт молчат и тычут конвенцией нам в лицо. Нужно смотреть на их микромимику, зрачки, дыхание. Переводчик пусть сидит в углу для протокола. А я буду бить по больным точкам. Если они не ответят, что мало вероятно, — начну ломать им пальцы. Но это не совсем желательный вариант. К боли они готовы. К физической боли. Их натаскивали на нее как породистых бойцовских псов. А вот крепкие нервишки, внутренний стержень, уверенность, что погибнут за важное дело — это нам надо разбить в пух и прах. Поверьте, если у меня получится, они заговорят чисто, как дикторы московского радио. Выложат все, что знают.
Котов хмыкнул, покачал головой:
— А они заговорят?
Я уверенно посмотрел капитану в глаза. От того, насколько он сейчас проникнется моим настроем, зависит вообще все.
— Заговорят. Это могу гарантировать.
— Хм… — Котов указательным пальцем почесал бровь. — Ну добро. Давай попробуем, как ты говоришь. В конце концов, до этого твои странные методы срабатывали.
Андрей Петрович потянул на себя тяжелую железную дверь, переступил порог и двинулся по лестнице вниз. В подвал где находятся допросные.
Я мысленно выдохнул. Ну… Пока что вывернулся. Прямо по краешку лезвия прошел. Теперь главное — чтоб фашисты заговорили. Надеюсь, они на ментальном уровне подкованы слабее, чем на физическом.
Мы спустились по крутым ступеням. В подвале Управления пахло специфически — въедливой хлоркой, застарелым потом, сыростью и тем самым металлическим, ржавым душком запекшейся крови, который ни с чем не спутает ни один оперуполномоченный. Запах чужого страха и боли.
Честно говоря, я, конечно, об этом времени читал много. Слышал тоже. В частности — о жестких методах работы чекистов. Оправданно ли это? Затрудняюсь ответить.
Когда работал в ментовке, много раз бывало такое, что сидишь, сжав кулаки, смотришь на тварь, которая перед тобой юродствует, и очень сильно хочешь выбить ему все зубы к чертовой матери. А нельзя. Иначе он побежит строчить кляузу, как злые полицейские его, бедного, несчастного, мордой об стену приложили. Потом еще сам виноват останешься.
Здесь, конечно, такого нет. Если ситуация требует жёстких мер — действуй.
Ясное дело, бывают перекосы. Человеческий фактор никто не отменял. Некоторые наслаждаются властью и вседозволенностью. Но это — специфика личности.
По крайней мере, за время своего пребывания в 1943 году я пока не видел никаких ужасов. Чтоб прям пытки, кровища ручьем и сцены из триллера. Впрочем, мое недолгое знакомство с Котовым, Карасевым и остальными позволяет думать, что они нормальные парни. С честью и совестью.
Да, где надо — могут и силу применить. Особенно Карась. У того своя шкала правильности и неправильности. Но в большинстве случаев они постараются сделать все четко, без фанатизма. Главное, чтоб был результат. Может, конечно, я многого пока не знаю. Спорить не буду. Поглядим.
Тяжелая дверь одной из трех допросных была приоткрыта. Котов толкнул ее плечом, пропуская меня вперед.
Я вошел в этот классический каменный мешок. Голые серые стены, под потолком — тусклая лампочка в проволочной сетке. Комната точь-в-точь дублировала ту, где мне пришлось беседовать с интендантом Рыковым.
В углу за хлипким столиком сидел бледный, щуплый лейтенант в очках — штабной переводчик. Он нервно крутил в руке карандаш.
У противоположной стены, скрестив руки на груди, замер Карась. Лицо красное, по лбу стекают капельки пота, гимнастёрка расстегнута на верхние пуговицы. Мишка зло и тяжело дышал. Видимо, уже пытался проводить «экспресс-допрос» классическими методами. Безуспешно.
Старлей пребывал в крайней степени бешенства и, если бы не присутствие начальства, думаю уже открутил бы голову диверсантам.
В центре стоял еще один стол. Более солидный, основательный. Там расположился Назаров. Он выглядел мрачным, как грозовая туча.
Майор молча кивнул нам с Котовым, когда мы вошли. При этом взгляд его, как только он увидел меня, прояснился. Пожалуй, я бы сказал, что в нем, в этом взгляде, промелькнуло нечто, похожее на надежду.
А в центре комнаты, намертво прикрученные солдатскими ремнями к тяжелым, привинченным к полу стульям, сидели они. Фрицы.
Я остановился в паре метров от фашистов. Принялся их внимательно изучать. Пока только визуально. Ночью, в лесу было не до этого. Там я просто видел врага и все.
Слева — тот здоровяк, который в грязи месил Мишку. На лице кровоподтеки, левый глаз заплыл полностью. Но правый смотрит холодно, цепко, с открытой ненавистью.
  
Командир группы. Сто процентов. Альфа. Физическая боль для него — просто фоновый шум. Он натренирован ее терпеть. Держится прямо, мышцы шеи напряжены. Выстроил внутри себя глухую стену, мысленно читает мантры о верности фюреру и Фатерлянду. Таких бить бесполезно. Хоть все кости переломай — он сдохнет, но не заговорит.