Прыжок веры (ЛП)

Я вышел из себя и всё ещё кипел, когда поднялся на F-102 — полёт стал привычным ритуалом накануне пуска, давая астронавту, измотанному и перегоревшему от подготовки, немного выпустить пар. Я гонял сверхзвуковой истребитель в петлях и пикированиях. Потом спикировал к земле. Когда я пронёсся над ангаром S в нескольких футах от земли, Уильямс как раз выходил из двери — и нос к носу столкнулся с ревущим реактивным самолётом. В ту же секунду я включил форсаж. Слышал потом, что Уильямс выронил кипу бумаг и схватился за горло, как будто пытался не дать сердцу выпрыгнуть из груди. Он перешёл от дрожи к неуправляемой ярости. Проклятия, дошедшие до меня через посредников — Уильямс не желал говорить напрямую, — продолжались до глубокой ночи. Суровый по натуре, Уильямс в выражениях не стеснялся: я снят с миссии, а мой дублёр Эл Шепард заменит меня. Эл давно и активно искал повод вернуться в космос после пятнадцатиминутного суборбитального полёта, который сейчас казался бледным на фоне более долгих миссий, и с удовольствием согласился. Меня это не удивило — я знал ту сторону Эла, которому нельзя было доверять, когда дело касалось его собственных интересов.
  
Уильямс давно считал, что я недостаточно серьёзно отношусь к делу. Он пришёл из руководства лётными операциями НАСА на Эдвардсе по программам ракетопланов — X-1, X-2 и X-3 — и привык работать со строгими, кабинетными исследователями, а не с лётчиками-истребителями. Видимо, я просто раздражал его. Ещё раньше он поднимал перед Диком Слейтоном вопрос о том, чтобы отдать предпочтение Шепарду. «Уолт считает тебя лихачом и самовольщиком, который слишком часто нарушает правила», — сказал мне Дик. Я состроил Дику лучшее выражение «Кто, я?» Может, виноваты были все штрафы за превышение скорости в Кокоа-Бич? Или гонки на трассе Дайтона? Или, может, скоростные моторные лодки? Несколько позже Дик сообщил, что президент Кеннеди, с которым я встречался больше дюжины раз, прослышал о возможном отстранении и дал НАСА понять, что не потерпит такого. Хорошо иметь друзей на высоких постах.
А теперь я дал Уильямсу именно тот повод, которого тот искал.
Остальные пятеро астронавтов встали за меня, говоря, что проблему создали медики, полезшие в скафандр в последний момент. Но после четырёх лет непрерывной подготовки я оказался перед реальностью: могу потерять свой шанс. Ожидание было мучительным.
Около десяти вечера накануне пуска до меня дошло слово, что Уолт Уильямс сдался.
Миссия оставалась за мной.
  
2. СТАРТ
 
К моменту старта тонкостенный «Атлас» представлял собой, по сути, не более чем шипящий мешок горючих газов. Его тонкая стенка из нержавеющей стали нуждалась в давлении наддува три фунта на квадратный дюйм, чтобы просто сохранять форму — даже при перевозке на платформе. Без этого давления «Атлас» буквально сложился бы сам на себя.
Ракета-носитель, на которой я сидел, была рассчитана на управляемый взрыв: оторвать полезную нагрузку от земли и забросить её на орбиту в ста пятидесяти милях над поверхностью.
Обещалась та ещё поездочка.
Солнце взошло, утро было безоблачным. Обратный отсчёт шёл без происшествий до момента «Т минус одиннадцать минут тридцать секунд», когда техник в Центре управления «Меркурий» заметил возможную неисправность в аппаратуре наведения.
Была объявлена задержка, и я ждал.
Я лежал на спине в индивидуальном ложементе, ноги задраны вверх: как будто сидел на стуле, который повалили на спинку. Внутри «Меркурия» было так тесно, что в него не столько залезали, сколько надевали на себя. Построенный McDonnell Aircraft в Сент-Луисе с участием четырёх тысяч поставщиков, включая 596 прямых субподрядчиков из двадцати пяти штатов, корабль содержал 750 тысяч деталей и одиннадцать километров проводки.
В двадцати четырёх дюймах от лица — приборная панель с более чем сотней датчиков, циферблатов, приборов и переключателей. Левая сторона кабины — приборы полётных событий, навигации и управления кораблём, правая — приборы системы жизнеобеспечения и связи.
На мне был полный скафандр — со шлемом и перчатками. В более поздних пилотируемых полётах, когда мы уже доверяли системе наддува кабины, скафандры снимали в невесомости, но в «Меркурии» мы не снимали громоздкие костюмы ни на секунду: на случай аварийной разгерметизации скафандр автоматически наддувается и создаёт герметичную среду.
Скафандры были совсем не удобны — несмотря на то что опытные портные подолгу и тщательно шили их для каждого астронавта на заказ. Они облегали, как вторая кожа, и в этом была часть проблемы. Подогнать их нужно было плотно, иначе при наддуве внутри оказывался бы лишний воздух, затруднявший движение. Но плотная посадка, особенно при долгой носке, неизбежно натирала и оставляла болячки на руках, ногах и туловище.
Потенциальная неполадка так и не проявилась, и отсчёт возобновился.
На отметке T минус девятнадцать секунд центр управления «Меркурий» ненадолго приостановил отсчёт: убедиться, что все системы перешли в режим автоматической последовательности, как запланировано. Когда все подтвердили готовность к пуску, пауза была снята и свеча зажглась.
В наушниках прозвучало взволнованное объявление Уолли: «Есть отрыв!»
Как я делал сотни раз на центрифуге — оснащённой полноценной панелью управления «Меркурием» — и в тренажёре, я потянулся вверх и включил бортовой хронометр, который должен был держать меня в графике всех экспериментов, задач и операций по ходу миссии. В качестве резервного я также запустил секундомер на хронографе Omega на запястье.
«Принял, отрыв», — сказал я. — «Хронометр пущен».
Мгновенное ощущение — кто-то вдавил педаль в пол на "горячей" машине, только ни одна мощная техника, на которой мне доводилось ехать, — ни дрэгстер, ни гоночный «Инди», ни скоростной катер, — не давала ничего подобного. Эта просто продолжала разгоняться.
Ускорение…
И, невероятно, ещё больше ускорение.
Ничего похожего в моём опыте не было — а я летал на самых горячих истребителях американского арсенала. Вес ракеты на стартовой площадке — 260 000 фунтов, из которых не менее 200 000 — одно лишь топливо. Теперь, с зажжённым запалом, «Атлас» пожирал его со скоростью 2000 фунтов в секунду.
«Всё хорошо, дружище», — сообщил я Уолли. — «Все системы в норме».
Следя за приборами и зачитывая показания в центр управления «Меркурий», я чувствовал, как неуклонно нарастают перегрузки.
Потребовалось около двадцати секунд, чтобы ракета преодолела скорость звука — семьсот миль в час, то есть число Маха 1. Вибрация, начавшаяся при отрыве и усиливавшаяся по мере набора высоты, сгладилась, как только я вышел на трансзвуковую скорость. Теперь, опередив волну звука, я ехал значительно тише. Это было куда мягче, чем центрифуга на больших перегрузках, — меня совсем не трясло так, как там.
Через две минуты после отрыва два боковых двигателя выключились по плану и отвалились от ракеты. Башня аварийного спасения на вершине капсулы была отстрелена вместе с первой ступенью: к этому моменту корабль находился достаточно высоко, чтобы в случае аварийного входа в атмосферу можно было воспользоваться обычным парашютом.
С резким падением тяги меня бросило вперёд, в привязные ремни, но не успел я и вдохнуть, как снова был вдавлен в кресло ускорением маршевого двигателя — третьего из трёх основных. Ещё не финиш!
Перегрузки продолжали расти, и на пике мне приходилось бороться, чтобы не потерять зрение.
Когда корабль достиг орбитальной скорости на траектории, выровнявшейся параллельно поверхности Земли, маршевый двигатель выключился, и серия малых ракет отделила корабль от носителя.
  
Мой корабль вышел на орбиту почти точно со скоростью, необходимой для круговой орбиты. Центробежная сила от поступательного движения корабля удерживала его в буквальном смысле в свободном падении вокруг Земли — не ближе 100 миль к поверхности (перигей) и не дальше 165 миль (апогей).