Прыжок веры (ЛП)

НАСА упёрлось. По графику корабль должен был улететь на мыс в воскресенье. Если мы хотели провести тесты в понедельник — теряли два-три дня. А если в субботу — НАСА пришлось бы платить персоналу барокамеры по двойной и тройной ставке. Когда я обратился к Бобу Гилруту, тот ответил: «В бюджете на это денег нет».
В ту пятницу под вечер мы с Питом пошли к Джиму Макдоннеллу и рассказали ему о заключительных тестах, которые хотели провести. Макдоннеллу было тогда за семьдесят — горячий сторонник космической программы и убеждённый патриот. Двадцать пять лет назад он основал McDonnell Aircraft, начав в небольшом кабинете под крышей старого ангара, а с началом Второй мировой принялся строить военные самолёты, вошедшие в число лучших в мире. Я летал на нескольких его машинах — в том числе на F-101 «Вуду» и F-4 «Фантом» — и могу сказать: это были великолепные, отлично сделанные машины. Мы надеялись, что он найдёт способ убедить НАСА разрешить нам тесты.
  
Он тут же согласился, что тесты важны и должны быть проведены. «Я за них заплачу», — сказал Макдоннелл своим решительным тоном. «Делаем».
Каждый раз, когда я слышу, как критикуют авиакосмических подрядчиков за жадность, я вспоминаю Джима Макдоннелла — человека, который бессчётное число раз приходил нам на выручку на протяжении всей космической программы. Его бескорыстный, патриотический дух и готовность к делу разделяло подавляющее большинство внешних подрядчиков, с которыми я работал, — включая North American и Rockwell. Они были так же преданы миссии, как и мы сами, и вели себя как партнёры в космической программе страны, а не как наёмники, озабоченные лишь следующим контрактом.
Теперь нашу миссию «Джемини» спасло именно то, что мы провели те тесты и подготовились к наихудшему сценарию — повторению ситуации с «Меркурием», когда я тренировался действовать при полном отказе электропитания, а потом это взяло и случилось. Я напомнил Хьюстону, что мы гоняли топливный элемент при очень низком давлении в барокамере и нашли способы с этим справляться.
Ребята в Хьюстоне быстро нашли данные по тестам, которые мы проводили в те выходные в Сент-Луисе, и с облегчением увидели наши результаты при низком давлении в топливных элементах.
И всё же решение, возвращать нас досрочно или нет, буквально висело на волоске.
То, что давление в криогенном баке стабилизировалось на отметке семьдесят фунтов и держалось несколько часов, пока корабль был в режиме пониженного энергопотребления, убедило руководителя полёта Криса Крафта разрешить продолжение миссии хотя бы на одни сутки при постоянном мониторинге ситуации. С того момента решение о продолжении принималось каждое утро заново.
Вскоре мы локализовали неисправность: нагреватель, который должен был автоматически включаться, чтобы сверхохлаждённый жидкий кислород для топливного элемента не замерзал, работал с перебоями. Кислород не прогревался до нужной температуры и не превращался в газ — а это необходимый этап химической реакции, без которого топливный элемент не может вырабатывать энергию. Разобравшись с причиной, мы смогли время от времени осторожно добавлять мощность и постепенно отогревать частично замёрзший кислород в газовой секции. По мере этого рабочее давление в баке начало расти.
Действовали неспешно: подача кислорода в топливный элемент постепенно увеличивалась, давление росло. В течение нескольких дней мы методично восстанавливали корабль — включали системы по одной. В конце концов приборная панель снова засветилась всеми огнями, как новогодняя ёлка, и энергии у нас было в избытке. Наверное, самым важным нашим достижением стало то, что мы доказали: топливный элемент в космосе работает даже в нештатных условиях — и лучше, чем кто-либо мог надеяться.
Мы «инженерным» способом вернули себе полноценную миссию, хотя наверстать эксперименты, пропущенные по полётному расписанию, уже не смогли.
Получив «добро» хотя бы на сутки, мы сняли шлемы и перчатки и убрали их в нишу под ногами, где они и оставались до самого включения тормозных двигателей. По сравнению с капризной системой терморегулирования «Меркурия» был сделан огромный шаг вперёд — в кабине «Джемини» было вполне комфортно. Мы также надели лёгкие наушники с маленьким микрофоном на штанге.
Космос светится каким-то блеском, которого нет даже в самые ясные дни высоко в Скалистых горах. Фотографии этого не передают. Некоторые ребята, в том числе Пит, не верили мне, когда я рассказывал о деталях Земли, увиденных на «Меркурии»: кильватерные следы судов (то, что я принял за авианосец в Атлантике, оказалось буксиром с баржей), шоссе и железные дороги. Пит, поражённый открывшимися видами, быстро стал верующим. Я тоже был восхищён — несмотря на то что уже бывал здесь. Видеть всё великолепие Земли и её континентов с такой захватывающей перспективы — зная, что мы лишь одна из бесчисленных планет галактик, — было привилегией, доступной немногим людям.
На первом витке над Коммунистическим Китаем у нас в ушах раздался пинг — оказалось, нас вели с земли мощные радары. Потом по радио прозвучал сладкий женский голос — что-то вроде Токийской розы, только тут, видимо, Пекинская Пегги: «Добрый вечер, "Джемини-5". Для вашего удовольствия мы сыграем немного музыки». Они развлекали нас прекраснейшей оперой — что поднимало нам настроение вдвойне, поскольку Китай официально протестовал против наших полётов над своей территорией. Когда стало известно, что мы берём в космос камеры с телеобъективами, они публично обвинили нас в том, что мы «шпионы в небе».
На третий день, вместо эксперимента со сближением, ЦУП направил нас на рандеву с теоретической целью на другой орбите. По условиям задачи нам разрешалось сделать четыре манёвра за два витка. Мы включили двигатели орбитального маневрирования и изменили орбиту — впервые в истории американских космических полётов — примерно на пятьдесят миль: из круговой сделали эллиптическую и оказались на расстоянии одной десятой мили от нашей фантомной цели.
В ещё одном важном испытании бортового радара наш радар захватил ответчик на мысе Канаверал, и мы провели измерения, оказавшиеся весьма точными. Когда бортовой прибор показывал 167 миль до цели, радар на мысе давал 170 миль. В ЦУПе ликовали: то, что нам вообще удалось сопровождать наземную цель, — победа; некоторые техники сомневались, что внешняя радиолокационная система переживёт нагрузки старта. Мы доказали, что радарное наведение в космосе возможно — ключевой элемент будущих сближений и стыковок.
Мы с Питом установили ещё один рекорд, на этот раз весьма сомнительного свойства: первая дефекация в открытом космосе среди американских астронавтов. На «Меркурии» никакого «плана на этот случай» не предусматривалось — тебя держали на малошлаковой диете две недели и надеялись на лучшее. Не помню, кто из нас был первым (или не хочу говорить), но это всегда было мучением — около часа уходило на то, чтобы снять скафандр, спустить нижнее бельё, сделать дело в пластиковый пакет, умыться и одеться снова. Однажды ЦУП вышел на связь и попросил меня. Пит совершенно правильно и вежливо ответил, что я «занят».
Астрономы предупредили нас: ждите ежегодного метеоритного дождя, который случается во второй половине августа — первый в истории, наблюдаемый человеком из космоса. Первая ночь дождя была зрелищем незабываемым: тысячи метеоритов проносились под нашим кораблём, входя в атмосферу и сгорая как падающие звёзды.
Мы знали, что метеорит может попасть в корабль, но предотвратить это было невозможно — оставалось лишь надеяться, что, если и попадёт, то маленький. При нас был ремонтный комплект с резиновыми заглушками для маленьких пробоин (маленьких — ключевое слово), чтобы не потерять давление в кабине. Но к тому, как это звучит, мы готовы не были.
  
Жёсткий металлический БАМ!
Мы с Питом оба подпрыгнули.
Звук был как от хорошего броска фастбола в борт корабля — хотя мы знали, что ударившая крупица не больше песчинки. Будь метеорит хоть с бейсбольный мяч — он прошёл бы насквозь и за долю секунды оборвал бы миссию вместе с нашими жизнями.