Прыжок веры (ЛП)

Хотя НАСА официально не подтверждает существование НЛО и даже не допускает возможности внеземного разума, среди её высших руководителей, судя по всему, существовал консенсус: там что-то есть. Иначе зачем тратить на SETI за десятилетие около шестидесяти миллионов долларов?
История жизни на Земле говорит о том, что жизнь могла возникнуть и в других местах — при наличии подходящей среды и достаточного времени. Из того, что мы можем наблюдать и измерять, следует: существуют как минимум четыреста тысяч других планет с атмосферой, температурой и гравитацией, идентичными или близкими земным. Если нанести на карту трёхмерные галактики, наша окажется где-то на самой окраине их скопления. А что за этими галактиками — мы ещё не знаем. Я не могу поверить, что Бог заселил лишь одну планету где-то на задворках мироздания.
  
С детства, глядя на звёзды, я чувствовал: там, в космосе, непременно должны существовать какие-то интересные формы жизни — чтобы открыть их и познакомиться с ними. То же чувство не покидало меня и в космосе — когда я смотрел туда, в тёмную бездну. Любой исследователь или учёный должен обладать определённой долей любопытства, которое гонит его открывать неоткрытое. Это любопытство всегда жило во мне и было одной из главных причин, почему я хотел стать астронавтом.
Я не верю в сказки, но когда я пришёл в авиацию и военную авиацию, другие лётчики рассказывали мне слишком много необъяснимых случаев наблюдения НЛО вблизи Земли, чтобы отрицать: какие-то формы жизни за пределами нашего мира, возможно, существуют. Доказательств у меня тогда не было, но то, что столь многие опытные пилоты описывали странные явления, которые трудно объяснить иначе, лишь разжигало моё любопытство к космосу.
А потом — я сам столкнулся с НЛО.
Первым местом службы стали Военно-воздушные силы в Европе.
Меня зачислили в 525-ю эскадрилью истребителей-бомбардировщиков — одно из первых в ВВС реактивных оперативных подразделений, базировавшихся на авиабазе Нойбиберг в Западной Германии. Шёл 1950 год; мне было двадцать три, и я носил погоны второго лейтенанта.
Мы патрулировали границы Коммунистической Восточной Германии, Чехословакии и Польши и обнаруживали, что против превосходящих МиГ-15 наши F-84 «Тандерджет» — более медлительные и менее манёвренные.
У F-84 были серьёзные проблемы: в нашей группе из семидесяти пяти самолётов мы выжигали около пятидесяти пяти двигателей в месяц. Опыта посадки с выключенным двигателем хватало всем. Для некоторых он оказывался последним: за два года мы потеряли двадцать одного лётчика.
МиГ-15 имел более высокую максимальную скорость (шестьсот пятьдесят миль в час), более высокую скороподъёмность и более высокий практический потолок (пятьдесят тысяч футов), чем наш истребитель, а с опытными пилотами за штурвалом они залетали через границу в поисках драки. Однажды утром звено МиГов прошло над центром Мюнхена — глубоко внутри американского сектора Западной Германии.
Напряжение порой зашкаливало. Пока Государственный департамент США уверял мир, что наши истребители ведут «безоружное» патрулирование границы, обе стороны летали с заряженными пушками и боевыми снарядами. Самолёты с обеих сторон нередко возвращались с дырками в фюзеляже. Один американский реактивный был даже сбит — правда, лётчик спасся на парашюте.
Только получив новые F-86 «Сейбр», мы нашли достойный ответ МиГам, и те остались на своей стороне.
В Германии я стал опытным пилотом — привык летать в любых метеоусловиях и ночью. Более двух лет я три раза в неделю ходил на вечерние занятия в Мюнхенский университет, зарабатывая зачёты для диплома. Садился в истребитель, летел пятьсот миль на учёбу, а около полуночи возвращался на базу.
В 1951 году в Европе я впервые увидел НЛО.
Когда прозвучал сигнал тревоги, мы с ребятами из эскадрильи выскочили из дежурной комнаты и подняли в небо наши F-86 на перехват неопознанных целей.
Мы достигли нашего максимального потолка — около сорока пяти тысяч футов, — а они были намного выше и двигались значительно быстрее. Я видел: это не шары-зонды, не МиГи и вообще не что-либо виденное мной прежде. Металлически-серебристые, дискообразные. Подойти достаточно близко, чтобы оценить размеры, не удавалось, они были слишком высоко.
Следующие два-три дня тарелки ежедневно проходили над базой. Иногда — группами по четыре штуки, иногда — по шестнадцать. Они уходили от нас и обходили нас, когда хотели. Скорость менялась: то очень быстро, то медленно, а иногда они зависали на месте, пока мы проносились под ними. Что они делали — смотрели на нас или что-то ещё? Понятия не имели. Весь день, через равные промежутки, они появлялись над базой, двигаясь в основном с востока на запад над центральной Европой.
Должно быть, рапорты составляли офицеры куда старше меня — тогда всё ещё зелёного второго лейтенанта. Но насколько мне известно, никакого официального расследования так и не последовало.
Поскольку НЛО летели слишком высоко и слишком быстро для перехвата, мы в конце концов перестали за ними гоняться. Смотрели на небо в бинокли — поражённые этими стремительными тарелками. Хуже всего было другое опасение: что Советский Союз создал нечто, чему мы ничего не можем противопоставить. А если они вообще не с Земли — мы вслух задавались вопросом: откуда же они прилетели?
После Германии я два года провёл в Технологическом институте ВВС при авиабазе Райт-Паттерсон в Огайо — наконец-то добыть диплом. Поначалу никак не мог войти в ритм учёбы, но примерно на середине курса увлёкся реактивными двигателями и проектированием самолётов. Заинтересованный студент — хороший студент, и в 1956 году я окончил институт с отличием, получив диплом бакалавра по аэронавтическому машиностроению.
После выпуска меня отобрали в Школу лётчиков-испытателей ВВС на авиабазе Эдвардс в пустыне Калифорнии. Лётная испытательная школа принимала лучших из лучших среди пилотов ВВС, и после её окончания я был назначен в отдел истребителей Управления экспериментальных лётных испытаний авиабазы Эдвардс в качестве лётчика-испытателя и руководителя проектов.
3 мая 1957 года, будучи уже капитаном, я выслал съёмочную группу на сухое озеро, где снимали испытания системы точной посадки с камерами «Аскания». Автоматическая система «Аскания» снимала самолёт при посадке — один кадр в секунду — для оценки характеристик приземления. Двое операторов, Джеймс Биттик и Джек Геттис, прибыли к четвёртой позиции «Аскания» чуть раньше восьми утра, имея при себе фото- и кинокамеры.
Позднее тем же утром они прибежали ко мне и доложили, что прямо над ними пролетела «тарелка странного вида».
«Она не издавала ровно никакого звука, сэр», — сказал один из них.
«Абсолютно тихо», — подтвердил другой.
Я знал, что эти ребята — опытные служаки, но они были заметно взбудоражены — возбуждены и напуганы одновременно. Они привыкли каждый день видеть, как новейшие экспериментальные самолёты взлетают, с рёвом проносятся на бреющем полёте и садятся прямо у них перед носом. Очевидно, то, что они увидели на высохшем озере, было чем-то совершенно иным, и это выбило обоих из колеи.
Они рассказали, что почти закончили работу, когда тарелка пролетела над ними, зависла над землёй, выпустила три опоры шасси и села примерно в пятидесяти ярдах от них. Они описали тарелку как серебристо-металлическую, по форме напоминающую перевёрнутое блюдце.
К тому времени я уже слышал от людей, которым доверял, кое-что об одном таинственном крушении вблизи авиабазы Розуэлл в Нью-Мексико в 1947 году. (Розуэлл был домом для 509-й бомбардировочной группы ВВС — в то время единственных ядерных ударных сил страны, что держалось в строжайшем секрете. Именно здесь базировалась «Энола Гэй» — самолёт, сбросивший атомную бомбу на Хиросиму.) 7 июля в поле у одного фермера были найдены обломки. На следующий день командующий базой полковник Уильям Бланчард выпустил для прессы заявление о том, что ВВС обнаружили «летающую тарелку». Оно вышло на первой полосе «Розуэлл Дейли Рекорд» с бросающимся в глаза заголовком: ВОЕННО-ВОЗДУШНЫЕ СИЛЫ ЗАХВАТИЛИ ЛЕТАЮЩУЮ ТАРЕЛКУ НА РАНЧО В РОЗУЭЛЛЕ. Через несколько дней официальная версия изменилась: бригадный генерал Роджер Рэми, командующий 8-й воздушной армией со штабом в Форт-Уэрте, объяснил, что вместо летающей тарелки это оказался всего лишь «упавший метеозонд». Один пилот-майор ВВС, мой хороший приятель, находился в Розуэлле в то время. Он видел часть обломков с места крушения и говорил мне, что на метеозонд это точно не похоже. Хотя по условиям жёсткого режима секретности вокруг всего инцидента он выбирал слова осторожно, ясно давал понять: то, что упало в тот день, было летательным аппаратом какого-то рода, и тела членов экипажа были обнаружены.