Прыжок веры (ЛП)
Официальная позиция НАСА, выраженная в меморандуме, гласила, что «если астронавт желает, он может взять с собой фотоаппарат». Это говорило о крайне низкой значимости, которую придавали в то время фотографированию в космосе. Джон и Скотт брали «Инстаматики» — лучше, чем ничего. Но я, опытный фотолюбитель с детства — всегда был тем, кто снимает на семейных встречах, — был разочарован скудностью снимков из космоса. Поэтому я взял на борт облегчённый Hasselblad, который специально переделал для меня фотолаборатория ВВС на авиабазе Патрик. Захватил и экспонометр для измерения значений освещённости.
Продолжая снимать, я помалкивал, надеясь, что в центре управления «Меркурий» решат, будто я сплю. Маневрируя кораблём для съёмки, я работал двигателями ориентации очень осторожно, чтобы расход топлива был незаметным. Иначе наземный контроль это обнаружит и спросит, что я делаю и почему не сплю.
После ещё одного витка фотосъёмки я решил лечь спать. Мне удалось снизить температуру в скафандре ещё немного, и я чувствовал себя очень комфортно. Проходя над Азией и начиная пересекать Тихий океан, я погрузился в глубокий сон.
У меня от природы низкий пульс, а поскольку в невесомости сердцу не нужно работать так усердно, как на Земле, мой пульс опустился до сорока ударов в минуту. Когда же я наконец заснул — упал ещё ниже.
Ни один американский астронавт до меня не проводил в космосе достаточно времени, чтобы потребовался сон, и потому мониторинг спящего человека в космосе оставался делом невиданным. Некоторые медики вообще сомневались, возможен ли длительный сон в невесомости. Не было уверенности и в том, что, заснув в космосе, человек проснётся и сумеет собраться с мыслями, чтобы продолжить с того места, где остановился. Когда впервые я просвистел над мысом в крепком сне, центр управления «Меркурий» так обеспокоился моим низким пульсом, что встревоженные врачи велели CapCom разбудить меня и убедиться, что всё в порядке.
Главным потрясением при столь бесцеремонном пробуждении стало зрелище моих рук, свободно плавающих передо мной — опасно близко к приборной панели.
Я заверил землю, что чувствую себя просто отлично. Перед тем как снова заснуть, я наспех приспособился: зацепил большие пальцы за ремни шлема, чтобы руки не плыли и случайно не задели переключатель. Я проспал ещё шесть полноценных часов, доказав всем скептикам, что спать в космосе вполне реально. Это был один из моих любимых экспериментов.
Вернувшись к работе на пятнадцатом витке, я проверил расход ресурсов и доложил: топлива ручного управления израсходовано всего 4 процента, автоматического — 22 процента. Основных запасов кислорода оставалось 75 процентов, а аварийный запас и вовсе не тронут.
Центр управления «Меркурий» поздравил меня. Эл Шепард, дежуривший CapCom, добавил от себя: «Ты настоящий скряга, Гордо. Перестань задерживать дыхание».
Тому, что я тратил кислорода меньше, чем все мои предшественники, есть простое объяснение: я был первым некурящим в космосе за всю историю. Кто-то, как Джон Гленн, бросил в ходе программы; другие, как Уолли Ширра и Эл Шепард, курили вплоть до стартовой площадки. В контролируемых условиях было документально подтверждено: мои лёгкие работали значительно эффективнее. Расход кислорода составил лишь треть от расчётного — исходя из предыдущих полётов. Весомый аргумент против курения.
Примерно тогда подошло время ужина: кубики арахисового масла и шоколада размером на один укус и тюбики с высококалорийным мясным пюре. «Поддерживает жизнь» — вот лучшее, что можно было сказать об этом меню. Впрочем, за тридцать пять лет коммерческих авиаперелётов с тех пор мало что изменилось в том, что касается еды на борту.
После того как инженеры на земле заключили, что мой корабль работает «почти невероятно безупречно», мне дали добро на все двадцать два витка.
«Принял», — сказал я.
Может, и звучало спокойно — но внутри хотелось завопить: «Ура!»
На шестнадцатом витке я развернул корабль и, поднеся к иллюминатору 35-миллиметровый фотоаппарат, снял зодиакальный свет — красочное свечение на горизонте в момент заката, когда ионы в воздухе освещаются солнечными лучами всего на минуту-другую. Разноцветные огни с моей точки обзора были великолепны. Первая полоса над Землёй — красная, следующая — жёлтая, потом синяя, зелёная, и наконец что-то вроде пурпурного. Блестящая радуга, которая быстро гасла. После захода солнца Земля погружалась в чернильный мрак. Эту серию снимков горизонта я делал для Массачусетского технологического института. В МТИ собирались изучить фотографии и определить, можно ли использовать горизонт как ориентир для навигации возвращающихся лунных кораблей. (Это действительно оказалось одним из возможных методов, но позднее было решено, что небесная навигация — по неподвижным звёздам — точнее.)
Образцовый полёт продолжался вплоть до девятнадцатого витка.
На том витке, регулируя диммер освещения кабины, я заметил, что загорелся зелёный индикатор притяжения. Он должен был включиться только при входе в атмосферу. Я знал, что не начинаю входа, — ведь я ничего не делал для снижения скорости, необходимого для схода с орбиты.
В те годы у наземных операторов не было непрерывной связи с орбитальным кораблём — лишь пять-шесть мест по всему миру, откуда они могли переговариваться. В результате возникали зоны молчания по пятнадцать-двадцать минут. Бывало, что радиомолчание приносило приятную передышку от десяти вопросов в минуту от наземного контроля, но неизменно получалось так, что всякий раз, когда возникала проблема, связи не было. Разумеется, индикатор загорелся именно в зоне молчания.
Ложные индикаторы на панели были моей личной занозой. Я так много жаловался на них, предупреждая техников, что однажды возьму молоток и разнесу мигающие лампочки, что когда я забрался в корабль перед запуском, на одной из рукояток управления болтался маленький игрушечный молоточек.
Как только снова появилась связь, я доложил в центр управления «Меркурий» о ложном огне.
Там уже сами это видели на своих экранах и встревожились, решив, что я начал незапланированный уход с орбиты и уже вхожу в атмосферу.
«Ничего подобного», — сказал я, немного раздражённо.
Мне приказали включить систему управления ориентацией и передать показания с гироскопов — они сохраняют стабилизированное вращение и дают надёжные ориентиры по всем трём осям. Я выполнил, и вся телеметрия подтверждала: схода с орбиты нет, скорость в норме.
«Подождите», — ответили мне. — «Разберёмся, что это такое».
Когда центр управления «Меркурий» снова вышел на связь, посыпались команды «попробуй то-то, попробуй это». По тому, что мне предлагали делать, было ясно: все эксперты в центре управления действуют наугад.
К тому времени электрическая система начала коротить повсеместно, и многое переставало работать. Даже телеметрия — жизненно важные данные с моего корабля, которые техники в центре управления читали со своих экранов, — начала пропадать с их дисплеев. Скоро они не будут иметь ни малейшего представления о том, что на борту работает, а что нет.
Я не понимал, что происходит, и никто на земле тоже не мог назвать причину или найти решение.
На двадцатом витке мне сообщили плохие новости: «Специалисты по системам проанализировали проблему. Вывод: у вас полный отказ электропитания».
Полный отказ электропитания.
Следом отказала система охлаждения. Это означало, что я не смогу регулировать температуру в скафандре и кабине и не смогу очищать кислород от накапливающегося углекислого газа. Рост температуры в скафандре сделает обстановку крайне некомфортной, а со временем — и опасной, но главной угрозой станет накопление ядовитого углекислого газа. Сначала нарушение суждения, потом потеря сознания — начало кислородного голодания мозга.
Оставалось только одно: сесть как можно скорее, желательно в запланированном районе приводнения.
Отказали гироскопы.
Потом встали часы — точнейший прибор, который должен был отсчитывать каждую секунду полёта.