Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме
Он вешает трубку, нарисовав передо мной поистине диккенсовскую картину жизни на краю парка Золотые Ворота – так я впервые услышала типичную речь Артура Лиша в жанре «мы-выйдем-на-Улицу-если-вы-не». Артур неформально возглавляет объединение под названием «Диггеры», которое, согласно официальной мифологии Хейт-Эшбери, представляет собой группу анонимных благодетелей, чей коллективный мозг лелеет единственную мысль – помогать страждущим. По той же официальной мифологии, у «Диггеров» нет «лидера», однако едва ли роль Артура Лиша можно определить иначе. Кроме того, Артур работает по найму в Американском комитете друзей на службе обществу. Он живет с женой и двумя маленькими детьми в квартире-«вагончике», и сегодня у них дома особенно не хватает порядка. Во-первых, постоянно звонит телефон. Артур обещает прийти на какое-то слушание в городской администрации. Обещает «отправить Эдварда, да, он в норме». Обещает найти группу, которая согласится бесплатно выступить на еврейском благотворительном вечере, возможно, The Loading Zone. Во-вторых, дочка плачет, не унимаясь, пока наконец не появляется Джейн Лиш с банкой детского питания – куриного супа с вермишелью. Не помогает упорядочить хаос и некто по имени Боб – он сидит в гостиной и смотрит на свои ноги. Сначала смотрит на носок одной ноги, затем – другой. Я несколько раз пытаюсь завязать с ним разговор, но потом понимаю, что у него бэд-трип. Кроме того, на кухонном полу двое пытаются разделать нечто, напоминающее половину говяжьей туши. Когда они ее разделают, Джейн приготовит ее для раздачи в Парке – «Диггеры» кормят нуждающихся каждый день.
Артур, кажется, ничего этого не замечает. Он ведет разговоры о компьютеризированном обществе, гарантированном ежегодном доходе и выходе на Улицу, если ситуация не изменится.
День или два спустя я звоню Лишам и прошу к телефону Артура. Джейн говорит, что он пошел к соседям принять душ, потому что в их ванной кто-то отходит от бэд-трипа. К тому же, к Бобу едет психиатр. Эдварду тоже позвали врача, потому что, как оказалось, он вовсе не в норме, у него грипп. Джейн предлагает мне поговорить с Честером Андерсоном. Нет, его номер она мне не даст.
Честер Андерсон – битник старой закалки. Ему около тридцати пяти, и его власть в Хейт-Эшбери объясняется тем, что у него есть мимеограф, на котором он распечатывает коммюнике за подписью «Коммуникационной компании». Это еще один местный миф – якобы Компания напечатает любого, кому есть что сказать, – но на самом деле Честер Андерсон печатает только то, что пишет сам, с чем согласен или что считает безопасным или уже неважным. Его заявления, которые пачками разложены или расклеены на окнах по всей Хейт-стрит, местные жители читают с опасением, а все остальные – с интересом, как «пекинологи», отслеживающие едва заметные изменения в не вполне ясной политической идеологии. В своих коммюнике Андерсон то берется писать о чем-нибудь очень конкретном – например, о человеке, который, по слухам, подстроил облаву на торговцев марихуаной, – то рассуждает о более общих вопросах:
Хорошенькая шестнадцатилетка из благополучной семьи забредает на Хейт посмотреть, что тут такое, ее цепляет семнадцатилетний дилер целый день накачивает спидами и еще и еще, потом скармливает ей три тысячи микрограмм сбагривает ее бесхозное тело каким-то парням которые пускают ее по самому большому кругу в истории Хейт-Эшбери за последние два дня. Политика и этика экстаза. Изнасилования на Хейт-стрит – сраная повседневность. Дети на Улице умирают от голода. Умы и тела калечат на наших глазах, что это, если не Вьетнам в миниатюре.
Не Джейн Лиш, а кто-то другой всё же дает мне адрес Честера Андерсона: Аргуэлло, дом 443, – но такого адреса не существует. Звоню жене человека, сообщившего мне адрес, и она говорит, на самом деле дом номер 742.
– Но не ходите туда, – предупреждает она.
Я говорю, что позвоню.
– Номера нет, – отвечает она. – Не могу вам его дать.
– Аргуэлло, дом 742, – напоминаю я.
– Нет, – говорит она. – Не знаю. Не ходите туда. А если пойдете, не упоминайте ни моего имени, ни имени моего мужа.
Ее муж – профессор кафедры английского языка в Государственном колледже Сан-Франциско. Я решаю временно отложить вопрос Честера Андерсона.
Паранойя пронимает,В твою жизнь заползаетПоездка в Малакофф-Диггинс уже не кажется такой заманчивой, но Макс зовет в гости, посидеть с ним, когда он в следующий раз будет принимать кислоту. Том тоже примет, да и Шэрон, наверное, а может быть, присоединится и Барбара. Уже почти неделю мы не можем договориться, потому что Макс и Том трипуют под СТП. Они не в восторге от СТП, но у него есть свои достоинства. «Передний мозг чуток работает, – говорит Том. – Под СТП я могу писать, под кислотой – нет». В этот момент я впервые слышу, что под кислотой что-то становится невозможным и что Том, оказывается, пишет.
Отто чувствует себя получше: он узнал, что плохо ему было не от кокаина с мукой. Оказалось, что он подцепил ветрянку, когда сидел с детьми участников Big Brother and the Holding Company, пока группа играла концерт. Я иду навестить Отто и встречаю Вики, которая живет у него и иногда поет вместе с Jook Savages. Вики бросила школу в Лагуна-Бич, «потому что подхватила мононуклеоз», поехала в Сан-Франциско за Grateful Dead и осталась в городе «на какое-то время». Ее родители развелись, и с отцом, который работает на телевидении в Нью-Йорке, она не видится. Несколько месяцев назад он снимал на Хейт документальный сюжет и пытался ее разыскать, но не смог. Позже отец написал Вики письмо с адреса матери, в котором призывал ее вернуться в школу. Вики думает, что когда-нибудь, может, и вернется, но сейчас не видит в этом смысла.
Мы – Чет Хелмс и я – едим темпуру в Японском квартале, и Чет делится со мной озарениями. Еще пару лет назад он только и делал, что путешествовал автостопом, но теперь он управляет «Авалоном», летает через океан посмотреть, чем живет лондонская сцена, и выдает фразы наподобие: «Чтобы внести ясность, я бы хотел предложить свою классификацию элементов первобытной религии». Сейчас он заговорил о Маршалле Маклюэне и о том, что печатному слову конец, капут и крышка. «„Ист-Виллидж азер“ – одна из немногих газет, которые до сих пор получают прибыль, – делится он. – Об этом писали в „Бэрронс“».
В парке Пэнхендл сегодня должна играть новая группа, но у них сломался усилитель, поэтому я сижу и слушаю разговор двух девочек лет, наверное, семнадцати. Одна из них ярко накрашена, на второй – «ливайсы» и ковбойские сапоги. Сапоги не выглядят нарочито – кажется, что она приехала с ранчо каких-то две недели назад. Я задаюсь вопросом, что она делает в этом парке, зачем пытается подружиться с городской девчонкой, которая смотрит на нее свысока, но ответ находится быстро: так и вижу, как за все старшие классы эту неказистую угловатую девчушку из глубинки ни разу не позвали в кино под открытым небом или выпить пива на берегу реки где-нибудь в Рино субботним вечером, и она решает сбежать. «Я кое-что знаю про однодолларовые бумажки, – говорит она. – Если найти ту, у которой в одном углу „ми“ и в другом углу „ми“, то в Далласе за нее дадут пятнадцать».
– Кто даст? – спрашивает городская девчонка.
– Не знаю.
«Сегодня в мире только три факта имеют значение», – сказал мне однажды вечером Чет Хелмс. Мы сидели в «Авалоне» под вспышками большого стробоскопа, в разноцветных лучах прожекторов среди флуоресцентных росписей и многочисленных старшеклассников, делавших вид, что их уносит. Акустическая система в «Авалоне» выдает 126 децибел на сто футов, но для Чета Хелмса звук, как воздух, просто существует и совсем не мешает говорить. «Во-первых, бог умер в прошлом году, в прессе были некрологи. Во-вторых, половина населения уже моложе двадцати пяти лет или скоро будет». Молодой человек потряс бубном в нашу сторону, и Чет благодушно улыбнулся ему в ответ. «И в-третьих, – продолжил он, – у них есть двадцать миллиардов долларов на бездумные траты».