Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме

Записываю.
– Я на минутку, – говорит Джерранс и выходит. Вернувшись, он сообщает, что я не имею права вести интервью без разрешения начальника полиции Томаса Кэхилла.
– А пока что, – добавляет он, указывая на блокнот, где у меня записано «главные проблемы: несовершеннолетние и наркотики», – мне придется это забрать.
На следующий день я подаю запрос на интервью с Джеррансом и, заодно, Кэхиллом. Спустя несколько дней мне перезванивают.
  
– Мы наконец получили ответ на ваш запрос от начальника, – говорит сержант. – Он сказал, ни при каких обстоятельствах.
Я спрашиваю, почему мне ни при каких обстоятельствах нельзя поговорить с офицером Джеррансом. Оказывается, он участвует в нескольких судебных делах, по которым как раз начинаются слушания. Спрашиваю, почему нельзя поговорить с начальником отделения Кэхиллом. У начальника неотложные дела. Спрашиваю, можно ли побеседовать хоть с кем-то из департамента. «Нет, – отвечает сержант, – на данный момент это невозможно». Это был мой последний официальный разговор с Департаментом полиции Сан-Франциско.
Мы с Норрисом стоим у парка Пэнхендл. Он говорит, что всё уже улажено и его друг отвезет меня в Биг-Сур. Я отвечаю, что на самом деле хотела бы провести несколько дней с ним, его женой и всеми, кто живет с ними в доме. Норрис говорит, что было бы гораздо проще, если бы я приняла кислоты. Я говорю, что вряд ли смогу отвечать за свою реакцию. Он отвечает, что ж, тогда трава, и сжимает мне руку.
Однажды Норрис спрашивает, сколько мне лет. Отвечаю: тридцать два. Несколько минут он переваривает услышанное, но берет себя в руки. «Ничего, – говорит он. – Старые хиппи тоже бывают».
Вечер вполне приятный, толком ничего не происходит. Макс приводит свою чувиху, Шэрон, на Склад. Склад, где живет Дон и неопределенное число других людей, на самом деле вовсе не склад, а гараж опечатанной гостиницы. Склад задумывался как тотальный театр, нескончаемый хэппенинг, и мне здесь всегда хорошо. То, что произошло в этих стенах десять минут назад или случится через полчаса, как правило, не задерживается в голове. Кто-нибудь здесь всегда занят чем-то интересным, например, готовит световое шоу, и повсюду можно увидеть интересные предметы вроде старого туринга «Шевроле», который служит кроватью, большого американского флага, реющего в темноте где-то под потолком, или мягкого кресла, подвешенного на балках наподобие качелей для эйфорических опытов сенсорной депривации.
Склад мне особенно нравится тем, что сейчас здесь живет мальчик по имени Майкл. Его мать, Сью-Энн, милая бледная девушка, постоянно на кухне, тушит морскую капусту или печет макробиотический хлеб, пока Майкл развлекается с ароматическими палочками, стучит в бубен или качается на облезлой деревянной лошадке. Таким я его впервые и увидела: светловолосый мальчик, чумазый и бледный, верхом на лошадке, с которой сошла вся краска. Единственное, что освещало тогда Склад, – синий театральный прожектор, и в его лучах этот маленький мальчик что-то тихо напевал деревянной лошадке. Майклу три года. Он смышленый, но пока не говорит.
Сегодня вечером Майкл пробует зажечь свои ароматические палочки, приходит привычное количество людей, и все они постепенно собираются в комнате Дона, усаживаются на кровати и передают друг другу косяки. Появляется Шэрон, она очень возбуждена. «Дон, – кричит она, не переводя дыхания, – я раздобыла немного СТП». Тогда СТП действительно был событием; пока еще никто толком не знал, что это такое, и найти его было относительно сложно (хотя всего лишь относительно). Шэрон, опрятной блондинке, около семнадцати, но на вопрос о ее возрасте Майкл отвечает уклончиво. Через месяц ему нужно явиться в суд, и обвинение в сексуальных действиях в отношении несовершеннолетней ему сейчас совсем ни к чему. Родители Шэрон уже не жили вместе, когда она видела их в последний раз. Она не скучает ни по школе, ни по чему-то еще из прошлой жизни, не хватает ей только младшего брата. «Я хочу привезти его сюда, – поделилась однажды она. – Ему сейчас четырнадцать, идеальный возраст. Я знаю, в какую школу он ходит. Как-нибудь просто поеду и заберу его».
Время идет, и я теряю нить разговора, а когда снова подхватываю, Макс рассказывает, как красиво Шэрон моет посуду.
– Потому что это правда очень красиво, – объясняет она. – От и до. Смотришь, как по тарелке сбегает голубая капля моющего средства, как расплываются кружочки жира… в общем, иногда можно просто залипнуть.
Уже скоро, через месяц или чуть позже, Макс и Шэрон собираются уехать в Африку, а потом в Индию, где они смогут жить натуральным хозяйством. «У меня есть трастовый фондик, – объясняет Макс. – Так что у полиции и таможни не должно возникнуть вопросов, но вообще хочется жить тем, что приносит земля. В городе можно и траву найти, и кислоту, допустим, но мы уедем и будем жить в гармонии с природой».
– Корешки и всякое такое, – говорит Шэрон, зажигая очередную ароматическую палочку для Майкла. Его мать всё еще занята морской капустой на кухне. – Их можно есть.
Около одиннадцати вечера мы перемещаемся со Склада в жилище Макса и Шэрон, которое они делят с Томом и Барбарой. Шэрон рада, что наконец оказалась дома («Надеюсь, у тебя на кухне найдется пара косяков», – говорит она Барбаре вместо приветствия.). Мне с радостью показывают жилье, где много цветов, свечей и тканей с «индийскими огурцами». Макс, Шэрон, Том и Барбара быстро накуриваются, танцуют, потом мы устраиваем психоделическое световое шоу с помощью проектора, масла и красок, включаем стробоскоп и по очереди балдеем уже от этого. Заполночь приходит некто по имени Стив с миловидной темноволосой девушкой. Они ходили на встречу людей, которые занимаются западной йогой, но, похоже, не хотят об этом говорить и вместо этого растягиваются на полу. Полежав недолго, Стив встает.
– Макс, – говорит он. – Я хочу кое-что сказать.
– Валяй, – заявляет Макс.
– Под кислотой я нашел любовь. Но утратил ее. А теперь нахожу снова. И всего-то травы покурил.
Макс бормочет, что карма каждому готовит и рай, и ад.
– Вот что бесит меня в психоделическом искусстве, – говорит Стив.
– А что с ним не так? – спрашивает Макс. – Я его толком и не видел.
Макс лежит на кровати с Шэрон, поэтому Стиву приходится наклониться. «Улет, – говорит он. – Улетный ты чувак».
Стив присаживается и рассказывает мне о том, как за одно лето во время учебы в школе дизайна в Род-Айленде у него было тридцать трипов, и последние все ужасные. Я спрашиваю, почему ужасные. «Я бы мог сказать, что это из-за моих неврозов, – говорит он. – Но хрена с два».
Несколько дней спустя я прихожу к Стиву домой. Он нервно нарезает круги по комнате, в которой устроил мастерскую, и показывает мне кое-какие картины. Мы никак не можем перейти к делу.
– Может, ты заметила, что у Макса что-то такое происходило, – резко говорит он.
Похоже, темноволосая милашка, с которой он пришел, когда-то встречалась с Максом. Она ездила за ним в Танжер, а теперь приехала в Сан-Франциско. Но у Макса есть Шэрон. «Поэтому она вроде как просто ошивается неподалеку», – говорит Стив.
Стива много что беспокоит. Ему сейчас двадцать три, он вырос в Вирджинии и убежден, что Калифорния – это начало конца. «Безумие какое-то, – начинает он срывающимся голосом. – Эта девчонка говорит, что в жизни нет смысла, но это и неважно, потому что всех нас несет к смерти. Иногда мне хочется взять и снова уехать на Восточное побережье. По крайней мере, там у меня была цель. По крайней мере, там можно рассчитывать на то, что что-нибудь произойдет!» Он прикуривает мне сигарету, и руки его трясутся. «А здесь понятно, что нет».
  
Я спрашиваю, что должно произойти.
– Не знаю, – отвечает он. – Что-то. Хоть что-нибудь.
Артур Лиш разговаривает по телефону у себя на кухне, убеждая «Волонтеров на службе Америки» включить Хейт-Эшбери в свою программу. «Мы уже в критическом положении, – говорит он, одновременно пытаясь выпутать из телефонного провода свою полуторагодовалую дочь. – Нам никто не помогает, никаких гарантий. Люди ночуют на улицах. Умирают от голода». Он замолкает. «Ну хорошо, – продолжает он, повышая голос. – Даже если они это делают по собственной воле. Что с того».