Битва талантов (СИ)

Я взглянул на выкладки. Через синолога Ремизова и дипломатические каналы Лена уже прикинула список потенциальных клиентов, и он впечатлял.
— Второе — медиа. Обнорский готов сделать документалку о конкурсе. Не рекламу — историю.
Я кивнул:
— Мне нравится. Тема немного не для Обнорского…
— Он сам вызывался, — огорошила Лена. — Возможно, это его способ отблагодарить тебя за спасение его команды.
  
Что ж, такая благодарность нам бы пригодилась. У Обнорского была огромная аудитория, да и качественные фильмы делать он умел. Лишним точно не будет.
— Третье — расширение. Наша победа на конкурсе кратно увеличит поток заказов. Нужен второй цех или расширение существующего. Я уже присмотрела помещение по соседству — бывший склад, который можно переоборудовать за два месяца…
— Не гони коней, Елена Васильевна, — улыбнулся я. — Сначала нужно победить.
* * *
Торжество в честь девятого ранга Василия было скромным и семейным — по решению самого виновника торжества. Отец, который мог устроить банкет на сто персон, предпочёл тихий ужин дома.
— В «Медведе» уже были, — сказал он. — При всём уважении к их поварам, до стряпни нашей Марьи Ивановны им далеко.
А Марья Ивановна у плиты — это стихийное бедствие кулинарного масштаба: расстегаи с осетриной, жаркое с белыми грибами, три вида горячего, пирогов, домашние соленья… И торт — домашний, медовый, с кремом, от одного вида которого диетологи всего Петербурга упали бы в обморок.
Впрочем, прежде чем сесть за стол, пришлось разобрать почту.
Новости о том, что Василий Фаберже получил девятый ранг, просочились в прессу. Гильдия опубликовала информацию в профессиональном бюллетене, оттуда подхватили «Петербургские ведомости», а дальше — по цепочке. «Ювелирный вестник» вышел с заголовком «Династия Фаберже возвращается на Олимп», что было слегка пафосно, но по сути верно.
На консольном столе в прихожей, куда лакей обычно приносил почту, лежала целая гора открыток и писем.
От Бельского — короткая, искренняя: «Поздравляю, Василий Фридрихович. Заслуженно».
От Кузнецовых — на фирменном бланке, с золотым тиснением.
От Зотова — простая, но тёплая.
От Марго из «Афродиты» — с приложенной визиткой и припиской: «Теперь вам нужны минералы покрупнее. Обращайтесь!» Деловая женщина — даже в поздравлениях не забывала о бизнесе.
От графини Шуваловой — на кремовой бумаге, каллиграфическим почерком: «Поздравляю. Знала, что справитесь. Теперь выиграйте конкурс». Три предложения. Максимум, на который была способна графиня в эпистолярном жанре.
И — курьер от Аллы Самойловой. Букет белых роз — свежих, крупных, с капельками росы на лепестках — и открытка: «Василию Фридриховичу — с восхищением и глубочайшим уважением. С удовольствием принимаю ваше приглашение на ужин».
Мать поставила розы в вазу из старинного хрусталя, которую доставали только по особым случаям.
Гости прибыли к семи. Денис — в штатском, без служебной маски, расслабленный. Алла — в простом тёмном платье, с модульным браслетом на запястье. Выглядела она… Впрочем, описывать, как выглядела Алла Самойлова в вечернем свете гостиной, было бы занятием, недостойным сдержанного мужчины.
Денис поздравил отца — крепким рукопожатием и парой тёплых слов. Потом сел рядом с Леной на стул, который я предусмотрительно оставил свободным.
За ужином Денис рассказал о стресс-тесте нашего артефакта — теперь уже неофициально, без блокнота и протоколов.
— Самый мощный на моей памяти, — признался он, отправляя в рот очередной кусок утиной грудки. — Мы пытались его сломать — честно пытались. Гоняли на полной мощности добрых полчаса. Контуры выдержали.
— А я говорил, — отец позволил себе скупую улыбку. — Трое суток калибровки — не шутка.
— Кстати, другие участники тоже уже передали работы в Департамент.
Я поднял бровь.
— И как?
Денис покачал головой.
— Я должен быть объективен, Саша. Прости, никаких комментариев до официального объявления результатов.
Порядочный мужчина в государственном аппарате — вид, занесённый в Красную книгу. Впрочем, меня это не беспокоило. Наоборот — я уважал его за это. Справедливый руководитель, который не делает исключений для друзей, стоит больше, чем любой покровитель, раздающий привилегии.
После ужина Лена села за фортепиано.
Старый «Бехштейн» стоял в углу гостиной. Инструмент, переживший три переезда, два ремонта и одну попытку Лены в возрасте двенадцати лет покрасить его в розовый цвет. Попытка была пресечена матерью на стадии первого мазка, но маленькая розовая точка на левой ножке сохранилась до сих пор — как напоминание о том, что творческие порывы Фаберже иногда принимают неожиданные формы.
Лена подняла крышку и привычным жестом провела пальцами по клавишам. Инструмент откликнулся мягко, как просыпающееся животное.
Лидия Павловна достала скрипку из футляра. Итальянская, с потёртой декой и звуком, который с годами становился только глубже. Мать играла на ней с пятнадцати лет. Болезнь на время отобрала у неё силы — пальцы не слушались, руки дрожали. Но артефактный кулон с изумрудом вернул ей и силы, и музыку. Одна из тех вещей, ради которых стоит быть артефактором.
Мать и дочь переглянулись — без слов, без обсуждения программы. Домашний концерт, спонтанный, как все лучшие вещи в жизни.
Лена начала. Что-то негромкое, задумчивое — Шуберт, кажется. Аккорды ложились мягко, образуя чуть меланхоличную мелодию. Пальцы Лены двигались уверенно, с тем особым изяществом, которое бывает у людей, для которых музыка — не профессия, а часть натуры. Она играла, как дышала: естественно, без усилия.
Скрипка вступила через несколько тактов. Мягко, тепло — и с той лёгкой, почти незаметной хрипотцой, которую дают только старые инструменты и только в руках тех, кто знает их характер. Мать вела мелодию чуть выше фортепиано — как голос, парящий над аккомпанементом. Две линии сплелись, переплелись, стали одним потоком.
Гостиная преобразилась. Свечи горели ровно, бросая тёплые тени на стены. Запах погасших сигар Дениса, запах роз из вазы, запах свечного воска — всё смешалось в один незабываемый аромат.
Потом Шуберт отступил, и Лена перешла к старинному русскому романсу. Мелодия, которую Александр слышал с детства. В моей прошлой жизни этот романс пели за столом после ужина, когда гости расходились, а семья оставалась. Тогда играла другая скрипка, другие руки, пели другие голоса. Но некоторые вещи не меняются за полтора века, и атмосфера осталась такой же.
Отец сидел в кресле, прикрыв глаза. Знак девятого ранга мерцал на лацкане его пиджака, а в лице читался покой. Глубокий, заслуженный, выстраданный. Девятый ранг, законченное яйцо, семья рядом, музыка.
Что ещё нужно человеку, который полвека шёл к этому вечеру?
Денис устроился рядом с Леной на банкетке у фортепиано. Перелистывал ноты, хотя вряд ли умел их читать — просто хотел быть рядом. Лена бросала на него быстрые взгляды между пассажами, но, к её чести, ни разу не сбилась.
Мы с Аллой сидели на диване в углу гостиной.
— Красиво играют, — сказала Алла, глядя на мать и сестру.
— Да, — согласился я. — Мать играла всегда. Лена — с пяти лет. Я пытался в детстве, но мне медведь на ухо наступил. Причём крупный медведь и с тяжёлой поступью.
Алла тихо усмехнулась, прикрыв рот ладонью. Она слушала романс — ту часть, где мелодия поднимается и замирает на высокой ноте, как птица, зависшая в восходящем потоке. В её глазах что-то изменилось — неожиданно набежала тень, быстрая, почти неуловимая.
— Эдуард уехал, — произнесла она. Негромко, под музыку — так, что услышал только я. — Неделю назад, в Китай.
  
— Знаю.
— Помолвка отложена на неопределённый срок.
Она помолчала. Лена перешла к медленной части романса, той, где мелодия спускалась на нижний регистр.
— Мать расстроена, конечно. Она уже видела меня баронессой.
— А вы? — спросил я.