Битва талантов (СИ)
Я ел говяжьи щёчки и наслаждался вечером. Такие вечера случались нечасто — и тем выше я их ценил. Семья за одним столом, хорошая еда, тёплый свет, негромкая музыка. Никаких конкурентов, никаких интриг, никаких чешуек и контуров. Просто люди, которые любят друг друга и не стесняются это показать.
Полтора века — достаточный срок, чтобы научиться ценить такие моменты. Потому что знаешь: они проходят. И всегда — слишком быстро.
Я откинулся на спинку стула и по привычке осмотрел зал.
За соседними столами расположилась привычная для «Медведя» публика: состоятельные петербуржцы, пара офицеров в парадных мундирах, дама в мехах с собачкой, которая была размером с крупную крысу и, судя по выражению морды, знала об этом сходстве и глубоко презирала весь мир.
Пианист перешёл от Шуберта к чему-то джазовому — видимо, почувствовал, что публика расслабилась.
И тут из-за портьеры у входа появился администратор.
Подтянутый мужчина в безупречном фраке вёл нового посетителя к столику в дальнем углу зала. Одинокий гость в тёмном костюме строгого кроя. Из кармана жилета выглядывала цепочка часов. Невозмутимое лицо — то самое, которое я видел на презентации конкурса…
Дервиз, чтоб его!
Владимир Карлович фон Дервиз.
Глава 19
Я медленно опустил вилку.
Дервиз шёл через зал, глядя прямо перед собой, — и, казалось, не замечал ничего вокруг. Ни нашего стола, ни меня, ни новенького знака Гильдии на моём лацкане. Администратор подвёл его к угловому столику, отодвинул стул, подал меню. Дервиз сел. Один. Без жены, без помощников, без вездесущего секретаря Краузе.
Совпадение? «Медведь» — популярное место, сюда ходит полгорода. Но я давно перестал верить в совпадения, связанные с участниками императорского конкурса. Особенно — в совпадения, случающиеся в тот самый вечер, когда я доложил Ковалёву об альянсе Бертельса и Дервиза.
Дервиз поднял голову от меню. Наши взгляды встретились — через весь зал, через десятки столиков, через негромкую музыку и журчание фонтанчика.
Секунда. Две.
Немец чуть наклонил голову в знак приветствия. Я ответил ему таким же вежливым кивком.
Я вернул внимание к семейному столу. Лена о чём-то щебетала с Денисом, отец с матерью предавались воспоминаниям о романтике прошлых лет.
— Александр Васильевич, прошу прощения.
Я обернулся. Рядом со мной возник официант с серебряным подносом, на котором лежала визитная карточка. Белая, плотная, с тиснёным текстом: «Владимир Карлович фон Дервиз. Грандмастер-артефактор».
Я поблагодарил официанта и взял карточку. На обороте аккуратным почерком была написана лишь одна фраза: «Не окажете ли честь присоединиться ко мне в сигарной комнате?»
Я посмотрел на карточку, потом — через зал — на угловой столик. Дервиз сидел с безупречной осанкой и изучал меню с таким видом, будто не он только что отправил мне приглашение. Немецкая невозмутимость — штука непробиваемая.
— Прошу прощения, — сказал я семье. — Отойду на несколько минут.
Отец проследил мой взгляд, узнал Дервиза и чуть нахмурился. Но кивнул — молча, без вопросов. Лена приподняла бровь. Денис был поглощён разговором с Лидией Павловной и ничего не заметил. Или сделал вид.
Сигарная комната «Медведя» располагалась за дубовой дверью в глубине зала. Отдельный мир — тяжёлые кожаные кресла, низкие столики из тёмного дерева, мягкий свет бра в бронзовых оправах. Здесь всегда пахло хорошим табаком, старым деревом и дорогим коньяком. В Петербурге половина важных решений принималась не в кабинетах, а в таких вот комнатах — за сигарой и бокалом.
Дервиз уже был на месте. Успел добраться раньше меня — видимо, знал короткий путь через служебный коридор. Перед ним на столике стояли два бокала коньяка и открытый хьюмидор с сигарами.
Увидев меня, он поднялся и протянул руку.
— Александр Васильевич. Благодарю, что приняли моё приглашение.
— Владимир Карлович.
Мы обменялись рукопожатиями и сели друг напротив друга.
Дервиз не стал тянуть.
— Сегодня ко мне заходил Иван Петрович, — произнёс он ровным тоном.
Надо же, визит, а не звонок. Ковалёв приехал к нему лично, а не ограничился телефоном. Это говорило о серьёзности ситуации красноречивее любых слов.
— Разговор был… обстоятельным, — добавил Дервиз. В его голосе не было ни обиды, ни злости — только сухая констатация человека, привыкшего оценивать последствия.
Я молча взял бокал с коньяком, но пить не стал. Просто вертел тяжёлый хрусталь в руках.
— Александр Васильевич, буду с вами откровенен. Да, я следил за действиями конкурентов. Мой секретарь Краузе организовал наблюдение за вашими перемещениями и контактами. Это была разведка — сбор информации, чтобы понимать, какие ресурсы вы привлекаете. — Он помолчал. — Практика не уникальная, хотя, признаю, не джентльменская.
Я молча кивнул.
— Но это всё, в чём я повинен, — голос Дервиза стал жёстче. — Подмена камней, перехват жемчужины, подкуп подмастерьев — ничего из этого я не организовывал и не одобрял!. Более того, не имел об этом ни малейшего понятия! Бертельс предложил мне обмен информацией о конкурентах. Я воспринял это как… — он подыскал слово, — стандартную конкурентную осведомлённость. Не более.
— О фальшивом сертификате вы, полагаю, тоже не знали? — улыбнулся я.
Дервиз посмотрел мне в глаза. Прямо, без увёрток.
— Нет. О сертификате, о подмене камней, о систематическом саботаже — обо всём этом я узнал два часа назад от Ивана Петровича. И скажу вам честно, Александр Васильевич: если бы я узнал раньше, то прекратил бы любые контакты с Бертельсом в тот же день.
Полтора века учат читать людей — не по словам, а по тому, как они держат руки, как дышат, как сидят. Дервиз не юлил, не оправдывался и не перекладывал вину. Он излагал факты — сухо, точно, как излагают показания в суде. Человек, привыкший к порядку и дорожащий репутацией больше, чем деньгами.
Я был склонен ему поверить. Не безоговорочно, но достаточно, чтобы принять его слова за рабочую версию.
— Я разорвал с Бертельсом все отношения, — продолжил Дервиз. — Действия Николая Евгеньевича бросили тень на мою репутацию, а я ею дорожу, Александр Васильевич. Дорожу больше, чем победой на любом конкурсе.
Он выпрямился в кресле — и без того прямая спина стала ещё прямее.
— Прошу принять мои искренние извинения. Если вы считаете целесообразным принять мои извинения в материальном виде, я готов обсудить варианты.
Я позволил паузе повиснуть ровно столько, сколько нужно, чтобы извинение осело, как пыль после взрыва.
— Принимается, Владимир Карлович, — сказал я. — Хотя должен заметить: папарацци в Эрмитаже — это было лишнее. Зильберштейн фотографировал не только меня, но и лиц, которые не имели отношения к конкурсу. Это могло навредить невинным людям.
Дервиз чуть наклонил голову.
— Согласен. Краузе проявил излишнее рвение. Это было моей ошибкой — я не проконтролировал методы. Более вас и вашу семью никто не побеспокоит. Слово артефактора.
Сигары остались нетронутыми — разговор оказался куда короче. Дервиз встал и протянул руку.
— Удачи на конкурсе, Александр Васильевич. Да победит достойнейший.
— Взаимно, Владимир Карлович.
* * *Пятнадцатого апреля ровно в десять утра — минута в минуту, как и полагается чиновнику Министерства Императорского двора — в мастерскую на Большой Морской прибыл инспектор Корсаков.
Я помнил этого чиновника по подписанию договора в Зимнем дворце — невысокий, сухощавый, с лицом человека, который считает каждую копейку казённых денег и каждый день сроков. Контролёр. Не злой и не добрый — точный.
Корсаков вошёл в мастерскую, окинул помещение цепким взглядом и достал из портфеля блокнот.
— Доброе утро, господа. Промежуточная проверка. Прошу показать текущее состояние проекта.
Мы были готовы. Отец настоял, чтобы всё было разложено, как на выставке, — и он был прав. Первое впечатление в таких визитах решает половину дела.