Олигарх 7 (СИ)

Господа лоцманы попросили разрешения не присутствовать на обеде, а обсудить не терпящие отлагательства свои профессиональные лоцманские вопросы.
Специально для крестного я подготовил свой отчет о «проделанной» работе, в котором написал обо всем что он еще не знает. Устный рассказ обо всем получился бы очень долгим, а на бумаге получилось как ловчее и короче.
Сергей Федорович успел мой доклад прочитать еще до того как все заинтересованные лица собрались в кают-компании нашего парохода и во время обеда мы все как один занимались поглощением различных яств, приготовленных Тимофеем, Северьяном и двумя софийскими казаками.
  
Гвоздем программы были блюда приготовленные из медвежатины, густой суп поданный со свежим хрустящим хлебом, жаркое приготовленное в горшках для запекания и медвежьи лапы.
Все было настолько неожиданным и вкусным, что говорить о чем либо, кроме еды, совершенно не хотелось. Медвежатина была свежайшая, двое суток назад как по заказу в Софийск пожаловал молодой медведь-хулиган, которому наши казаки не дали разгуляться.
Среди них естественно оказались специалисты по приготовлению медвежатины и среднеразмерные куски мяса как положено двое суток вымачивались в винном соусе, а затем готовились при температуре больше ста восьмидесяти градусов Цельсия. Тимофей это особо подчеркнул когда доложил мне о меню званого обеда.
Это было первый раз, когда он докладывал мне какие-либо кулинарные тонкости и я не скрывая своего удивления спросил как это понимать.
— Медвежатина, ваша светлость, очень полезное для здоровья мясо. Но только тогда, когда она правильно приготовлена. А в этом вопросе главное правильная температура, — сказав это, Тимофей бросил многозначительный взгляд на Северьяна, который присутствовал при нашем разговоре. Он был в таком напряжении, что мне показалось, что у него реально шевелятся уши от того напряжения в котором он находился, стараясь не пропустить ни одного услышанного слово.
Ситуация была достаточна комичной и я расценил её как мастер-класс со стороны Тимофея, что он и подтвердил когда перед самым обедом.
Подробности я кстати расспрашивать не стал.
Когда подали на выбор чай и кофе, и естественно ко второму сигары, Василий с Иваном Васильевичем организовали свой кружок по интересам и получилось так, что мы остались втроем: крестный Константин Петрович Торсон и я.
Ни я, ни господа декабристы, ни разу не пытались завести разговор о князе Андрее Алексеевиче, его связи с ними и обстоятельств гибели. Но сейчас я каким-то внутренним чувством понял, что речь зайдет именно об этом и отложил свою любимую сигару.
Крестный сделал тоже самое со своей трубкой и спросил меня:
— Алексей Андреевич, ты, насколько я знаю никогда не пытался узнать правду о гибели своего отца. Если желаешь, Константин Петрович расскажет тебе, — крестный сделал паузы, как бы подбирая слова, — некоторые факты, которые полагаю знает только он.
У меня внезапно появилась какая-то пустота в душе и уверенность, что сейчас опять услышу о графе Белинском. Я даже хотел сказать «нет», но почему-то кивнул, соглашаясь, а потом сказал:
— Хорошо, я слушаю вас, Константин Петрович.
Торсон, опустивший голову когда крестный начал говорить, встрепенулся и как-то пронзительно посмотрел мне в глаза, как бы удостоверяясь ив искренности моего согласия.
— Князь Андрей был намного старше большинства из нас, если мне не изменяет память он ровесник Владимира Ивановича.
Константин Петрович вероятно имел в виду Штейнгеля, который был на три года моложе князя Андрея Алексеевича. Я это момент уточнять не стал, посчитав его не существенным и он продолжил свой рассказ.
— Нас познакомил Сергей Федорович в восемьсот двенадцатом году, — крестный не любил когда в его присутствии вспоминали о той войне и всегда уклонялся от подобных разговоров, особенно о своем участии в ней. Я, уважая его, не пытался что-либо узнать по своим каналам. Единственное что я знал, это было наличие у него двух наград, орденов Святого Георгия и Святой Анны.
Все дело было в том, что когда я становился во время рассказов нянюшки князем Алексеем, она рассказала мне о «моих» крестных. И я потом, улучив удобный момент, поинтересовался о Сергее Федоровиче у матушки.
Её ответ потряс меня. Она резко поменялась в лице и какое-то время была похожа на рыбу выброшенную на берег. А потом заявила, что крестный, будучи морским офицером, добился перевода в армию и воевал геройски и благородно. Но будет лучше, если я подробностей его военной биографии не буду знать.
Их знали только трое, сам Сергей Федорович и она со своим супругом. Остальные «знатоки» лежат в земле сырой. Теперь эти подробности знают двое. И она просит меня не пытаться их узнать, если у меня есть хотя капля любви и уважения к ней.
Сказать, что я был потрясен словами матушки, значит ничего не сказать. Естественно я даже не пытался ничего узнать, но сейчас у меня внезапно появилась уверенность, что об этом знает еще как минимум один человек — Государь.
Крестный при упоминании о войне о войне 12-го года резко отвернулся от меня, но я всё равно увидел как он изменился в лице. Торсон же эту эту «скользкую» тему развивать не стал и продолжил рассказывать, как говорится по существу.
— Когда я оказался в числе заговорщиков, то к своему удивлению два или три раза видел на заседаниях у Рылеева видел вашего батюшку. Он не участвовал ни в каких разговорах, только молча слушал.
Рылеев накануне получил письмо от Пестеля в котором обвинил князя Андрея в замышляемом им предательстве. Письмо было написано естель открытым текстом написал, что мой батюшка примкнул к заговору с единственной целью, выдать всех его участников властям.
Главный питерский заговорщик дал прочитать письмо князю и потребовал объяснений.
Князь Андрей вспылил и сказал, что о чести может говорить кто угодно но только не потомственный казнокрад и предатель Пауль Бурхард, который последовательно предал свою Веру, затем Царя, а теперь готов предать при случае и Отечество.
Затем князь заявил, что господин Рылеев великолепно знает, что он, светлейший князь Андрей Алексеевич, на предательство не способен и собрания господ заговорщиков посещает с единственной целью, предотвратить замасленное ими злодейство — убийство императорской фамилии.
После этого князь спросил Рылеева, неужели он, то есть Рылеев, не помнить о разговоре, который у них состоялся, когда тот позвал его в ряды заговорщиков. Или всё дело в деньгах, которые он, Рылеев получал от князя.
Рылеев промычал что-то нечленораздельное, а князь продолжил.
Он заявил что, больше с господами заговорщиками общаться не будет. Доносить на них не будет, тем более что в этом нет никакой необходимости, о заговоре Государь все и так знает. А он, князь Андрей Алексеевич, сделает всё возможное,чтобы если кому-то из императорской фамилии и суждено погибнуть от рук заговорщиков, то только не от руки прожженного польского негодяя и клятвопреступника с которым связался такой же негодяй и клятвопреступник бывший Пауль Бурхард.
Где-то в середине рассказа Торсона я совершенно успокоился, слушал его даже с интересом и сразу же вспомнил, что когда-то где-то мельком читал или слышал что семья Пестеля исповедовала лютеранство и он будучи старшим ребёнком в семье, при крещении он получил имя Пауль Бурхард.
Насчет предательства царя тоже все понятно, как и готовности предательства Отечества. Пестель тесно общался в польскими заговорщиками и был среди тех, кто был согласен возродить Речь Посполитую как благодарность за поддержку. И мало того эти господа еще предполагали вообще расчленение России на несколько частей. А уж общение с графом Белинским, а слова об общении с прожженным польским негодяем и клятвопреступником я расценил именно так, для меня лично вообще что-то за гранью чести русского дворянина.
  
Константину Петровичу его рассказ видимо давался не просто и он взял небольшую паузу, попросив вина. Фирменное арзиновское яблочное придало ему силы для продолжения рассказа.