Флэшмен на острие удара
— Ну, — говорю, — ты же знаешь, Кутебар, у русских случается такое. У них были императрицы. Да что далеко ходить — в моей родной стране правит королева.
— Слыхал, — говорит Иззат. — Но вы ведь неверные. Кроме того, случается ли, чтобы ваша султанша, Вик Тария, ходила с непокрытым лицом? Затевает ли она набеги и засады? Нет, клянусь черной гробницей Тимура, ничего такого она не делает.
— Мне о таком слышать не приходилось, — кивнул я. — Но эта Шелк, откуда она взялась? И каково ее имя?
— Кто знает? Она — дочь Ко Дали. А появилась однажды — это было два года назад, после того как русские построили этот оплот шайтана — форт Раим, и послали своих солдат, вопреки всем договорам и обещаниям, на восток от Арала, чтобы забрать нашу землю и поработить наш народ. Мы — Якуб, я и другие вожди, дрались с ними, деремся и сейчас. И вдруг среди нас оказалась она, со своим бесстыжим голым лицом, храбрыми речами и дюжиной преданных крепких бойцов-китайцев. Время было тяжелое, мир перевернулся вверх ногами, и мы из последних сил сдерживали русских при помощи засад и набегов. В таком беспорядке возможно все, даже появление вождя-женщины. Якуб увидел ее и… — Кутебар развел руками. — Она красива, как сирень на рассвете, и умна, тут ничего не скажешь. Не сомневаюсь, когда-нибудь они поженятся — когда его жена разрешит — та живет в Джулеке, на реке. Но он не дурак, мой Якуб, — по сердцу ему эта соколица или нет, в нем живет стремление править, и Кашгар ему очень даже подойдет. Кто знает, когда Ко Дали умрет, а Якуб лишится надежды на престол Коканда, не поможет ли ему дочь Ко Дали вырвать Кашгар из лап китайцев? Он заговаривал об этом в ее присутствии, и она с обожанием глядела на него своими черными монгольскими глазами. Говорят, — Иззат понизил голос, — что она обожает и других мужчин, и именно из-за ее распутства правитель форта Раим, русский по фамилии Энгман, — да разроют его могилу дикие кабаны! — приказал побрить ей голову, когда ее захватили в прошлом году после падения Ак-Мечети. Говорят, что…
— Это ложь! — восклицает старуха, не упускавшая ни единого слова. — Из ревности они стремятся очернить ее, нашу красавицу Шелк!
— Можешь ты успокоиться, мать раздора и пожирательница ценных продуктов? — говорит Кутебар. — Я сказал, что ей побрили череп, почему она и расхаживает постоянно в тюрбане, пообещав оставаться лысой, пока не добудет голову самого Энгмана. Извращенный народ эти женщины! Но что с ней поделаешь? Она стоит десяти в совете, скачет как казак, а по храбрости способна сравниться с… даже со мной, клянусь Аллахом! Если Якубу, Бузургу — хану Коканда, и мне, разумеется, удается сдерживать этих русских свиней, то только благодаря тому, что она наделена даром видеть их слабости и указывать нам, как ими воспользоваться. На ней печать Аллаха, я знаю — вот почему наши люди обожают ее, прислушиваются к ней и отводят взгляд, встретившись с ней глазами. Все, за исключением Якуба, способного сравняться с ней и не боящегося ничего.
— И ты говоришь, однажды она сделает его королем и станет его королевой? Необыкновенная девушка, и вправду. А тем временем помогает тебе драться с русскими.
— Она помогает не мне, клянусь Аллахом! Помогать она может Якубу, вождю таджиков и военачальнику Бузург-хана, правящего в Коканде. Они сражаются за свое государство, за весь киргиз-казакский народ. А я, Иззат Кутебар, воюю только за себя самого и свою шайку. Я не государственный человек, не правитель и не хан. Мне не нужно иного трона, кроме моего седла. Я, — продолжает старый пройдоха с нескрываемой гордостью, — такой же бандит, как мои предки. Уже добрых лет тридцать — с того раза, как впервые подкараулил бухарский караван — я граблю русских. Дозволь мне прикрыть нагрудник доблести халатом скромности, но с тех пор как русские сунули свой длинный нос на восток от Голубого озера [105] никому не удавалось взять больше добычи или перерезать больше русских глоток, чем мне…
— Зато какая-то сопливая девчонка вытащила тебя из тюрьмы в форте Раим, — вставляет старуха, вроде бы занятая своими плошками. — Разве землетрясение случилось в прошлом году в Самарканде — нет, это Тимур перевернулся в своей могиле, видя унижение мужчин Сырдарьи! Хе-хе!
— … И с русскими я дерусь именно как бандит, — продолжает Кутебар, не обращая внимания на старуху. — Разве не имею я права грабить кого хочу в своей собственной стране? Чем этот повод хуже тех, что есть у Якуба, который дерется за свободу своих людей, или у Бузурга, отстаивающего свой трон, дворец, налоги и танцовщиц? Или у Сагиб-хана, стремящегося отомстить за гибель своей семьи в Ак-Мечети? У каждого свои причины воевать. Впрочем, когда мы пойдем проведать Якуба сегодня вечером, ты сам, своими глазами увидишь Шелк и сможешь решить, что она за штучка. Не попусти Аллах разделить мне брачное ложе с таким вот демоном, а когда я окажусь в раю, пусть гурии мои будут откуда угодно, только не из Китая.
И вот вечером, после того как я помылся, расчесал бороду и сменил свои грязные лохмотья на рубашку, шаровары и мягкие персидские туфли, Кутебар повел меня за собой по кишащему народом лагерю. Все приветствовали его, а он ступал как король: умащенная маслом борода, пояс с серебряной инкрустацией, огромная золотая медаль на дорогом зеленом халате, — и раздавал специально захваченные сладости увивавшимся вокруг него ребятишкам. Он был разбойником, но редко мне приходилось встречать людей, умевших внушать такое расположение к себе — заметьте, даже я в нем души не чаял, и мне вдруг пришла в голову мысль, что они с Пенчерьевским и стариной Скарлеттом могли бы стать друзьями не разлей вода. Я уже представлял, как они втроем охотятся на пустошах Рутленда, выслеживают браконьеров, ругают правительство и отбивают горлышки у бутылок в четыре утра.
Мы поднялись к белым домикам деревни, и Иззат провел меня через низкую арку в маленький садик с фонтаном и открытой беседкой с колоннами — такие вы могли видеть в пантомимах про Аладдина. Это было приятное местечко: тенистые деревья умеряли духоту вечера, в ветвях чирикали пташки, на темной синеве неба начали проступать первые звезды, а из-за стены доносился негромкий звук похожего на флейту музыкального инструмента. Странное дело, но ощущение настоящего Востока превосходит все попытки романтических поэтов и художников воссоздать его в своих творениях.
Якуб-бек возлежал в беседке на горе подушек, с непокрытой головой и облаченный в одни шаровары, крепкого сложения женщина массировала его обнаженные плечи, умащая их подогретым маслом. Вид у него был еще усталый, под глазами висели мешки, но худое лицо при виде нас вспыхнуло от радости. Благодаря раздвоенной бороде, тяжелой челюсти и редкой у среднеазиатов черте, которую они почитают наследием греческих торговцев Александра Великого — голубым глазам европейца, он показался мне повелителем демонов. Но на лице его гуляла улыбка, счастливее которой я не видел ни у одного человеческого существа. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять, почему племена Сырдарьи до сих пор продолжают свою безнадежную борьбу против русских: дураки готовы следовать за такими якуб-беками хоть на край света.
Якуб радушно приветствовал меня и представил своему заместителю, Сагиб-хану, о котором я почти ничего не помню, кроме того, что он был необыкновенно высокого роста и с длиннющими усами, свисавшими ниже подбородка. На третьего члена маленькой группы я старался не обращать чрезмерного внимания — он, вернее, она, расположилась на подушках рядом с Якубом и играла с персидским котенком. Теперь, увидев ее при дневном свете, я не сразу узнал в ней того решительного, яростного бойца, которого принял вчера за мальчишку; этим вечером дочь Ко Дали выглядела уверенной в себе, подчеркнуто женственной молодой особой. Стоит ли удивляться — девушки все такие: минуту назад они бьются в истерике, а в следующую уже излучают полнейшее спокойствие. На ней были обтягивающие белые штаны, которые носят таджички, персидские туфли с загнутым носом красовались на изящных ножках, а окончательно сходство с мальчиком рассеивалось при виде серебристой блузы с пышными рукавами, одетой под короткую расшитую жилетку. Вокруг головы был обернут бледно-розовый тюрбан, на фоне которого юное лицо казалось белым, словно из алебастра. Вам покажется, что я слишком впечатлителен, но мне Шелк показалась невероятно привлекательной — со своими раскосыми миндалевидными глазами (единственная китайская черта в ней), немного выступающими вперед молочно-белыми зубами, которые она показывала в улыбке, играя с котенком, волевым коротким подбородком и идеально прямым, словно высеченным из мрамора, носиком. Возможно, ее красота была на так совершенна, как у Монтес, но учитывая гибкую грацию и намек на огненный темперамент, светившийся в темных, неизмеримой глубины глазах… Ну ладно, ладно, хватит.