Флэшмен на острие удара
Недурное оказалось это местечко — тот оазис в глуби Красных песков Кызылкума, на который русские не осмеливались пока покуситься. Помню, как я пробудился, услышав журчание воды, выбрался из палатки наружу и застыл, моргая, при виде длинной долины, усеянной палатками, и деревушки с изящными белыми домиками, притулившимися к одному из склонов, утопающему в зелени. Слышался смех женщин и детей, а кругом сновали таджикские всадники на своих лошадях и верблюдах: тощие, страшные, заросшие бородами парни, увешанные оружием с головы до ног — вовсе не та компания, с которой в обычных обстоятельствах я предпочел бы иметь дело. Но один из них, проезжая мимо, воскликнул: «Салам, английский!», а какая-то женщина принесла мне хлеб и кофе, и все вели себя очень дружелюбно.
Где-то — полагаю, в своем знаменитом труде «Дни и странствия солдата» — я немало места уделил этой долине, рассказав про уклад и обычая тех племен и про то, каким раем показалась она мне после пережитого ужаса. Так оно и было. Большинство парней на моем месте, без сомнения, просто наслаждались бы своей свободой, вознося хвалы Провидению и набираясь сил для дальнейших рискованных приключений. Но этот рецепт не по вкусу Флэши. Едва очнувшись, я стал задумываться на предмет будущего. Уже тем самым утром, пока местный кузнец под одобрительные возгласы толпы снимал с меня оковы, я напряженно думал: «Так, пока все замечательно, но что дальше?» Огромная русская армия в форте Раим находилась еще слишком близко, и я не мог спокойно чувствовать себя, пока не окажусь в месте, которое можно счесть совершенно безопасным — на Беркли-сквер, например, или в одной уютной пивнушке в Лестершире.
Лучшим вариантом представал Афганистан — не то место, куда я готов отправиться по собственной воле, зато единственный путь в Индию, к моим соотечественникам, да и Якуб-бек, по моим наметкам, поможет мне безопасно достичь его в благодарность за услуги, оказанные в темнице форта Раим. Как-никак, сидели вместе, а он явно человек влиятельный — не удивлюсь, если у него в друзьях числятся все бадмаши [104] и угонщики скота от этих мест до самого Джелалабада. При необходимости он даст мне эскорт, мы сможем ехать под видом перегонщиков табунов или чего-нибудь навроде, и при помощи знания персидского и пуштунского я без проблем проберусь через Афганистан. Опыт есть. И эти подлые русские не успели пока, слава богу, отрезать путь. И тут, строя планы, я вдруг осознал всю бесподобную прелесть ситуации: я свободен, нахожусь недалеко от Индии и знаю все подробности плана Игнатьева! О, скорее всего Ист сообщил о нем Раглану, но это такая мелочь по сравнению величайшей перспективой, открывающейся передо мной: прославленный Флэши, которого в последний раз видели врубающимся на полном скаку в ряды русской армии при Балаклаве, восстает из пепла под Пешаваром, облаченный в романтический туземный наряд, и сообщает британскому гарнизону сногсшибательные вести.
— Вы должны сообщить генерал-губернатору, — заявляю я вытаращившим глаза слушателям, — что в ближайшее время русская армия в тридцать тысяч штыков и в сопровождении половины афганцев перейдет Хайбер, и если он намерен удержать Индию, то нужно не теряя ни секунды поднимать армию в ружье. Нет, сомнений нет — это я слышал из уст самого царя. В Лондоне, должно быть, уже знают — один парень по имени Ист доставил эти сведения в Крым. Я, понимаете, был ранен и приказал ему бросить меня и донести информацию любой ценой. Так что он оставил меня — каждый по своему выбирает между долгом и дружбой, не правда ли? Но это не важно. Я здесь с вестями, и только мы можем остановить врага здесь. Как я сюда добрался? Ха-ха, приятель, если я тебе расскажу, ты все равно не поверишь. Проехал половину России, через Астрахань, Аральское море (Каспийское тоже, кстати говоря) и перебрался через Гиндукуш — тут уж я как дома, не правда ли? Опасности? О, нет-нет, ничего такого, что я назвал бы по-настоящему опасным. Остается только подождать, пока заживут эти отметины от оков — русским тюремщикам еще многому стоит поучиться у наших горничных, не так ли? Да-да, я Флэшмен — тот самый Флэшмен, если угодно. А теперь будь другом и отбей телеграмму в Калькутту. Ах, не забудь еще передать лорду Раглану мои извинения за то, что не мог прибыть к нему под Балаклавой, будучи задержан обстоятельствами непреодолимой силы. А теперь, если не затруднит, принеси мне горячей воды, пару носков и расческу…
Боже мой, да газеты с ума сойдут! Герой Афганистана, а теперь еще и Спаситель Индии — если, конечно, удастся отстоять эту проклятую страну. Но я-то в любом случае получу свой кусок славы, и бредущий по снегу Ист будет выглядеть жалким по сравнению со мной. При встрече с ним я, конечно, похлопаю его по плечу и скажу, что он всего лишь выполнял свой долг, даже если это означало обречь на смерть старого товарища. «В самом деле, — серьезно скажу я. — Мне, вопреки всему, повезло больше: передо мной не стояла необходимость делать такой выбор». Скромный, непритязательный, самоотверженный — если все разыграю как надо, мне светят рыцарские шпоры, не меньше.
И все, что нужно для воплощения этого великолепного плана, это переговорить с Якуб-беком, как только последний оправится от пережитых мучений. Я скажу ему, что русские — наши общие враги, и что мой долг призывает меня немедленно ехать в Индию. Мне останется поблагодарить его за гостеприимство и отправиться в путь, увозя с собой его признательность и эскорт. Не теряя времени, я изложил все Иззат Кутебару, когда тот пригласил меня отведать кефира в соседней палатке, где старый разбойник оправлялся — вовсе не тихо-мирно — от последствий плена и бегства.
— Ешь и благодари провидение за такую благодать, которую вы, неверные, называете амброзией, — говорит он, когда одна из его жен поставила передо мной блюдце с кремового цвета простоквашей. — Секрет приготовления сего яства вручил Аврааму сам Аллах. Что до меня, то я предпочту его даже ташкентской дыне. А ведь пословица гласит, что халиф правоверных готов отдать десять лучших красавиц своего гарема за одну-единственную ташкентскую дыню. Я, наверное, отдал бы пять или шесть, но только если дыня будет крупная. — Кутебар утер бороду. — Значит, собираешься в Афганистан, а потом к своим, в Индию? Это можно устроить — мы перед тобой в долгу, Флэшмен-багатур: я, Якуб и весь наш народ. Как и ты — наш должник за собственное твое спасение, — мягко добавляет он.
Я стал протестовать против незаслуженной благодарности, и он серьезно кивнул.
— Слово благодарности, сказанное между воинами — как удар сердца: краткий миг, едва заметный, но его достаточно. — Потом Кутебар ухмыльнулся во весь рот. — Да о чем мы? По правде, все мы обязаны своей свободой этой дикой ведьме, дочери Ко Дали. Это та, которую называют Шелк. — Он покачал головой. — Да убережет меня Аллах от своенравного дитя и от гололицых распутниц. После случившегося ей совсем удержу не будет — как и края страсти к ней Якуб-бека. И все-таки, друг мой, сидели бы мы здесь и вкушали бы сей превосходный кефир, кабы не она?
— Кто она? — спрашиваю я, увидев — и почувствовав — за прошедшую ночь достаточно, чтобы у меня возник крайний интерес к этой удивительной девушке. Она показалась бы феноменом везде, но в мусульманской стране, где женщине отведено строго определенное место, и ей даже и в голову не придет вмешиваться в мужские дела, беспрекословный авторитет Шелк удивил меня. — Знаешь, Иззат, вчера, пока она… э… не поцеловала меня, я был уверен, что это мужчина.
— Так, должно быть, думал и Ко Дали, когда эта маленькая чертовка, визжа, появлялась на свет, — говорит Кутебар. — Кто такой Ко Дали? Китайский полководец, которому повезло взять в жены кокандку и не повезло стать отцом Шелк. Он правит в Кашгаре — китайском городе в Восточном Туркестане, в тысяче миль отсюда, между Иссык-Кулем и Семиречьем. Научил бы его Аллах еще и управляться с собственной дочерью — тогда избежали бы мы большого позора — разве гоже, когда женщина заправляет нами, словно хан, и устраивает такие предприятия типа нашего с тобой освобождения? Могу ли я, Кутебар, хвастать всем: «Из тюрьмы в форте Раим меня освободила женщина»? Да, да, смейся, старая корова, — рявкнул он на старуху-прислужницу, слушавшую нас и хихикавшую. — Неужто это уважение, дочь стыда? Все вы на ее стороне, треклятые потаскухи, и рады видеть, как мы, мужчины, испытываем унижение. — Он повернулся ко мне. — Беда с Шелк в том, что она всегда оказывается права. Жутко представить, но это так. Кто может прозреть пути Аллаха, дозволяющего совершаться подобным вещам?