Семейный лексикон

— Но это не Де Стефани, Беппино! — сказала мать. — Это Анкиэе! Я была у него в прошлом году!
— Какой еще Анкизе? Он сам представился как Ди Стефано! Что же, по-твоему, он станет называться вымышленным именем?
По поводу этих Ди Стефано и Анкизе мать с отцом всякий раз спорили: отец упорно продолжал называть его Ди Стефано, а мать утверждала, что это, вне всякого сомнения, Анкизе.
  
Альберто в письмах из тюрьмы сожалел, что не может посмотреть Рим. В Риме он был с родителями всего один раз, да и то когда ему было три года.
Однажды он написал, что вымыл голову молоком и теперь от его волос вонь идет на всю камеру. Начальник тюрьмы задержал это письмо и велел передать, чтоб он в своих письмах писал поменьше глупостей.
Альберто выслали в небольшую деревушку в Пукании под названием Феррандина. Что же касается Джуа и Витторио, то их судили и приговорили к пятнадцати годам каждого.
— Вот если бы Марио вернулся в Италию, — говорил отец, — то он получил бы все двадцать!
Марио писал из Парижа короткие, без подробностей письма; отец и мать с трудом разбирали его мелкий почерк.
Вскоре они поехали его навестить. Марио снимал в Париже мансарду. Одет он был все в тот же костюм, в котором бросился в воду у Понте-Трезы. Он порядком поизносился, мать посоветовала ему выбросить этот старый и купить себе новый костюм; он отказался наотрез. Первым делом Марио спросил о Сионе Сегре и о Гинзбурге, все еще отбывавших срок; о Гинзбурге он говорил с уважением, но как будто о ком-то очень далеком: чувствовалось, что мыслями и сердцем он еще с ним, но что образ его несколько потускнел; что же касается собственных приключений, он, казалось, и вовсе о них не думал.
Марио сам себе стирал. У него были всего две тоже изрядно сносившиеся рубахи, и он их стирал с такой же тщательностью, как когда-то укладывал в ящики свое шелковое белье.
Он сам подметал и прибирал: в мансарде царили порядок и чистота. И весь был чистый, свежевыбритый, опрятный даже в своей поношенной одежде; мать сказала, что он более, чем когда-либо, напомнил ей китайца.
У него был кот. В углу мансарды Марио поставил для него ящик с опилками; очень чистоплотное существо, уверял он, никогда не гадит на пол. По словам отца, Марио просто помешался на этом коте. Вставал рано утром и шел покупать ему молоко. Отец терпеть не мог кошек. Это он унаследовал от бабушки. Мать их недолюбливала — предпочитала собак.
— Почему бы тебе не завести собаку? — предложила она Марио.
— Какую еще собаку? — взревел отец. — Только собаки ему не хватало!
В Париже Марио порвал со «Справедливостью и свободой». Некоторое время он поддерживал связь с этой организацией, даже сотрудничал с их газетой, но потом понял, что ему с ними не по пути.
Помню его детский стишок о мальчиках Този, которых он не переваривал:
 
 
Таких зануд, как Този,
 
Не сыщешь и в навозе.
 
 
Точно так же он теперь относился к членам «Справедливости и свободы». Все, что они говорили, думали и писали, раздражало его. Он только и делал, что критиковал их, даже выдумал по этому поводу новую присказку:
 
 
…в кустах рябины
 
Не вызреть сладкому инжиру.
 
 
«Сладким инжиром» был он сам, а рябиной — парни из «Справедливости и свободы».
— Да, — твердил он, — именно:
 
 
…в кустах рябины
 
Не вызреть сладкому инжиру.
 
 
Он говорил это посмеиваясь и поглаживая щеки, совсем как тогда, когда изводил всех нас своим «сало лежало немало».
Марио начал читать Данте и пришел к выводу, что Данте гениален. А еще читал Геродота и Гомера и учил древнегреческий.
А вот Пасколи [49] и Кардуччи терпеть не мог. О Кардуччи он слышать спокойно не мог.
— Проклятый монархист! — говорил он. — Сначала был республиканцем, а потом стал монархистом, потому что влюбился в эту дуру королеву Маргариту!.. Подумать только, а ведь он современник Бодлера! Леопарди — вот это действительно великий поэт. Единственные современные поэты — это Леопарди и Бодлер! А в итальянских школах до сих пор изучают Кардуччи — смех, да и только!
Мать с отцом побывали в Лувре. Марио спросил, видели ли они Пуссена.
Пуссена они не успели посмотреть. Там ведь было столько всего…
— Как?! — возмутился Марио. — Вы не видели Пуссена? Тогда зачем было ходить в Лувр! Единственный, кого стоит смотреть в Лувре, так это Пуссен!
— Впервые слышу об этом Пуссене, — сказала мать.
Марио подружился в Париже с неким Кафи [50]. И тот у него с языка не сходил.
— Еще одна восходящая звезда, — сказал отец.
Кафи был наполовину русский, наполовину итальянец. В Париж он эмигрировал давно, был болен и страшно беден.
Кафи исписал груду бумаги и давал читать свои сочинения друзьям, но ничего не предпринимал, чтобы их напечатать. По его мнению, достаточно написать и прочесть друзьям — печатать вовсе не обязательно.
А до потомков, говорил он, никому дела нет.
Что он такое писал, Марио не мог толком объяснить.
— Всё, — заявлял он, — всё!
Кафи умел обходиться без еды. В день ему хватало одного мандарина, ходил он в тряпье и драных ботинках. Если у него заводились деньги, то он покупал деликатесы и шампанское.
— Ох и привереда этот Марио! — говорил отец матери. — Всех критикует, всех поносит! Один только Кафи!
— Кардуччи скучен! Подумаешь — Америку открыл! Да я это давно знаю, — замечала мать.
Отцу с матерью показалось обидным, что Марио, похоже, совсем не скучает по Италии. Он был влюблен во Францию, в Париж. В разговоре часто употреблял французские слова. А об Италии говорил поджав губы, с глубоким презрением.
Мои родители никогда не были националистами. Более того — они ненавидели национализм во всех его проявлениях. Но это презрение к Италии они как бы восприняли на свой счет: он как бы презирал и всех нас, и наши устои, и всю нашу жизнь.
К тому же отец был очень недоволен, что Марио порвал со «Справедливостью и свободой». Ведь ее возглавлял Карло Росселли, и именно он, когда Марио приехал в Париж, дал ему денег и приютил у себя. Мать с отцом давно были знакомы с семейством Росселли и дружили с матерью Карло синьорой Амелией, которая жила во Флоренции.
— Только посмей обидеть Росселли! — пригрозил отец.
У Марио, кроме Кафи, было еще два друга. Один из них — Ренцо, сын Джуа, сидевшего в тюрьме, — бледный юноша с горящими глазами и чубчиком на лбу; он сам сбежал из Италии, перебравшись через горы. Другой — Кьяромонте [51]; с ним мать познакомилась как-то летом у Паолы в Форте-дей-Марми. Этот был крупный, приземистый, черноволосый. Оба они также порвали со «Справедливостью и свободой», оба дружили с Кафи и целыми днями слушали, как он читает свои листки, исписанные карандашом и не предназначенные для печати, потому что печатные книги Кафи презирал.
У Кьяромонте очень болела жена, и сам он очень нуждался. Однако он, как мог, помогал Кафи. И Марио ему помогал. Так они и жили, держась друг за друга, делясь тем немногим, что имели, не примыкая ни к каким группировкам, не строя планов на будущее, потому что какое уж тут будущее: вот-вот разразится война, и победят в ней дураки, ибо дураки, говорил Марио, всегда побеждают.
  
— Этот Кафи, — сказал отец матери, — наверняка анархист! Марио тоже анархист! В сущности, он всегда был анархистом!
Из Парижа отец с матерью поехали в Брюссель, где открывался конгресс по биологии. Там они встретили Терни и других друзей отца, его учеников и ассистентов, и отец сразу повеселел: общество Марио его утомляло.