Системный Кузнец VI (СИ)

— Понял, мой лорд. — Пауза. — Да хранит вас Камень.
Он развернулся и пошёл к скале, начиная подъём. Ульрих смотрел вслед, пока тёмная фигура капитана не растворилась в полумраке верхних уступов.
«Камень», — подумал Барон с горькой иронией. — «Камень хранит тех, кто сам себя хранит, а я лезу в самое пекло».
Мужчина повернулся к своей скале. Левая стена теснины вздымалась перед ним — обледеневшая, испещрённая трещинами и выступами. Где-то на высоте семи-восьми человеческих ростов был его уступ, Барон знал это место — бывал здесь в молодости, охотился в этих горах, изучал каждую расселину.
  
Ульрих собрал Ци в ногах. Рывок, и он уже на стене, пальцы цепляются за выступ. Ещё рывок — выше, ещё выше. Камень был скользким, покрытым инеем, но для практика Пробуждения это не имело значения. Ци струилась по телу, делая каждое движение точным, а каждый захват надёжным.
Три удара сердца, и он на месте.
Уступ был небольшим — три шага в длину, два в ширину. Нависающий валун скрывал от взглядов снизу, создавая естественное укрытие. Отсюда Ульрих видел вход в теснину — тёмный провал между скалами, за которым бушевала метель. Видел четвёрку наживки — маленькие фигурки в блестящих доспехах. Видел уступы на противоположной стене, где занимали позиции его люди.
Ульрих прислонился спиной к холодному камню и поднял «Кирин» — клинок засиял.
В замкнутом пространстве за валуном свечение было особенно ярким. Золотисто-серебряные отблески играли на лице Барона, отражались от ледяной корки на стенах, создавали иллюзию живого огня.
— Ну что, древний зверь, — произнёс Ульрих негромко.
Меч, казалось, слушал.
— Я видел, как ты умирал — десять лет назад, в Драконьих Зубах. Ты лежал на камнях, и всё равно нашёл силы говорить со мной.
Руна Кеназ на рикассо мягко пульсировала.
— Ты отдал своё ядро, будто сказал, что оно понадобится, что придёт время, когда тьма поднимется из глубин, и только свет сможет остановить её.
Клинок отозвался — тепло разлилось по ладони Ульриха, поднялось по руке, достигло груди. Будто кто-то положил тёплую ладонь на сердце.
— Ты знал, — продолжил Барон. — Ты знал, что так будет. И выбрал… выбрал меня.
Свечение усилилось.
— Сегодня, возможно, ты увидишь то же самое со мной. — Ульрих чуть усмехнулся. — Смерть. Медленную или быструю — как повезёт.
Клинок вспыхнул ярче, резко, почти сердито.
— Возражаешь?
И вдруг впервые за всё время, Ульрих почувствовал что-то большее, чем просто тепло — образ, или даже ощущение. Огромное существо с рогами, похожими на ветви древнего дуба, с глазами цвета расплавленного золота. Существо стояло на краю пропасти, глядя в бездну, и не боялось, словно ЗНАЛО, что за пределами пропасти есть свет.
«Не сдавайся», — услышал Ульрих импульс, который его разум перевёл в слова. — «Пока бьётся сердце — сражайся».
Видение исчезло.
Барон сидел на уступе, тяжело дыша. «Кирин» в руке снова светился ровно.
— Понял, — прошептал мужчина. — Не сдаваться.
Опустился на одно колено, прислонив клинок к плечу. Поза была неудобной, но позволяла в любой момент вскочить и прыгнуть вниз. Правитель выглянул из-за валуна.
Метель продолжала бушевать за пределами теснины. Белая мгла клубилась у входа, то и дело врываясь внутрь порывами ветра. Снег кружился в воздухе, оседая на камнях и плечах воинов внизу.
Но что-то менялось. Ульрих нахмурился, вглядываясь в бурю — да, определённо менялось. Ветер слабел не постепенно, как бывает, когда шторм выдыхается, а урывками — будто кто-то отбирал у него силу. Снежная пелена становилась реже, видимость лучше.
И одновременно с этим… Холод изменился.
Ульрих почувствовал это всем телом. До этого холод был живым, пробирающим до костей. Теперь стал мёртвым, застывшим — будто сам воздух замёрз, превратившись в нечто инертное.
«Она близко», — понял Барон, и в этот момент «Кирин» запел.
Тонкий, пронзительный звон. Клинок вибрировал в руке, свечение пульсировало всё быстрее. «Голос Глубин» кричал о приближении Скверны.
Ульрих встал.
— ПРИБЛИЖАЕТСЯ!
Голос, усиленный Ци, прорезал тишину теснины. Эхо отразилось от стен, разнеслось по уступам, достигло каждого воина.
Ответа не требовалось — все и так видели.
Сперва звук. Ульрих подумал, что это гром, отдалённый рокот, похожий на раскаты грозы — только грозы зимой не бывает, и звук не прекращался. Накатывал волнами, утробный и проникающий под кожу — будто земля застонала в агонии.
Потом вибрация — камень под ногами задрожал. Сперва едва заметно — дрожь, которую можно списать на воображение, но с каждым ударом сердца она становилась сильнее. Мелкие камешки покатились по скале, снег осыпался с уступов. Ульрих почувствовал, как вибрация поднимается по ногам, отдаётся в коленях, достигает груди.
Ритмичные толчки, как шаги великана.
А потом другой звук, пробившийся сквозь рокот — сухой шелест, как песок в песочных часах, но в масштабе лавины. Тысячи, десятки тысяч мелких существ, скребущих хитиновыми ножками по камню. Жвала, щёлкающие в едином ритме, и от этого ритма желудок Ульриха скрутило в узел.
И между ними мгновения тишины — секунда безмолвия, когда даже ветер замирал, а потом всё возвращалось, громче прежнего. Будто сама жизнь заикалась, не в силах вместить то, что надвигалось.
Метель отступала, а может, её отталкивали. Барон видел, как снежная стена у входа в теснину рвётся на части, будто невидимая сила вклинивается в бурю. Видимость расширялась: пять метров, десять, пятнадцать… Теперь мужчина мог различить контуры скал за пределами ущелья, силуэты деревьев на склоне горы.
И движение — во мгле что-то двигалось. Ульрих вцепился в рукоять «Кирина». Клинок пел всё громче — тонкий звон превратился в протяжный гул, вибрирующий в унисон с дрожью земли. Свечение стало ярче, почти болезненным для глаз. Руна Кеназ горела алым огнём, отбрасывая на камень пляшущие тени.
«Боишься, старый дурак?» — спросил себя Барон.
Да, боюсь. Правитель почувствовал первобытный ужас, поднимающийся из глубин разума — страх, который испытывали его предки, сидя у костров в пещерах, слыша вой неведомых тварей в ночи. Страх, который никакая Закалка, никакое Пробуждение не могли полностью уничтожить.
Сердце забилось чаще, и ладони вспотели, несмотря на холод.
«Хорошо», — подумал Ульрих. — «Страх означает, что ты ещё жив».
Первыми показались тени — выплыли из редеющей метели бесформенные пятна, скользящие по земле. Сперва их было несколько, потом десятки, потом Ульрих перестал считать.
Падальщики. Чёрные тела с хитиновыми панцирями, блестящими, как мокрый антрацит. Многочленистые конечности, несущие тварей над снегом с жуткой скоростью. Зазубренные жвала, предназначенные не для укуса, а для перемалывания.
Они двигались сплошной массой, что обтекала камни, заполняла впадины, захлёстывала всё на пути. Будто чёрная вода, хлынувшая из пещеры. Запах гнили и железа докатился даже на высоту.
Но рой был только авангардом — за ним надвигалось нечто, от чего разум отказывался принимать увиденное.
Ульрих видел горы и обвалы, видел, как ледники сползают в долины, перемалывая всё на пути. Ничто из этого не подготовило мужчину к тому, что выступило из снежной мглы.
Аморфная масса, в которой невозможно различить верх и низ, перед и зад — текла, как расплавленная смола, заполняя пространство между скалами, но в то же время была плотнее любого камня. Поверхность колыхалась и пульсировала, меняя форму с каждым мгновением.
Тысячи щупалец — от тонких, как волосы, до толстых, как корабельные мачты, шевелились на поверхности массы, извивались и тянулись во все стороны. Некоторые скользили по земле, оставляя борозды в снегу. Другие поднимались в воздух, ощупывая пространство, словно пальцы слепца.
  
И повсюду глаза — нет, какие там глаза — это провалы. Дыры в ткани мира, что смотрели во все стороны сразу. В них не было зрачков или белков, только чернота, от которой хотелось отвести взгляд и бежать, бежать, бежать…