Драма Мориарти: «Воля кукловода...» (СИ)
Под веками предательски защипало. Ресницы быстро намокли от слез, пока Цинсо двигался средь ухабов. Мертвый. “Как же так? Ты же не собираешься и вправду здесь…?”
Он устало рухнул на икры возле туши. Дрожащими руками потянулся к кровавой плоти. Разорвал мышцы и с усилием, превозмогая рвоту, засунул кусок себе в рот. Заставил себя прожевать и глотнуть. Все это он делал молча, под моим пристальным взглядом. Стоя по левое плечо от него, я видел, как с его светлых глаз льются слезы. Частые, горестные. При этом все тело духа било сильной дрожью.
Ему было страшно…
Но парень настырно старался не показывать это при мне. Отрывал и засовывал в себя мясо. Уродовал столь деспотическими действиями свою душу. Принуждал поесть организм. И тот ему отвечал той же монетой: немного погодя, лисенок забился в конвульсиях нестерпимого спазма, а после отрыгнул все, что с таким трудом в себя затолкал…!
*Кха-кха! Блевок!*
Я с трудом отвел от него взор, больно закусив губу. Ужас сковал меня, ибо я не знал, как малыша вылечить. А решать что-то нужно было быстро.
— Цинсо… — позвал я, когда ему чуть полегчало.
— Оставь меня, молодой господин. Боюсь, я уже не жилец… кха-кха!
— Умолкни! — резко взвился я воробьем. Сделав пару шагов, нагнулся и схватил рыжего за подмышки. Уволок подальше от блевотины, затем присел на снег вместе с ним. Облокотил к себе на плечо черную голову, ласково, успокаивающе погладил. Щекой прижался к горячему лбу. Стал убаюкивать, как младенца: — Малыш, не бойся… не бойся. Все пройдет, вот увидишь…
В ответ на мои слова он закачал головой под моими руками и сдавленно, преодолевая истерику, прошептал: — Не увижу…
Я недоуменно на него посмотрел.
— Не увижу… — повторил он безнадежным, пустым голосом. — В-внутри меня то все гор-рит, то лед-денеет, Мор. Ужасно больно. Даже д-дышать…
Я посильней притянул его тело к себе, укутал подолом плаща. Цинсо всхлипнул и потянулся к моей шее. Уткнулся носом, прося защиты и помощи. Из моего рта вышел невольный всхлип, лицо уже все намокло от слез и сильно обветрилось, но я не замечал этого. Так мы и сидели некоторое время, пока у парнишки были минуты спокойствия в животике.
— Я никогда не рассказывал тебе о своих собратьях, владыка… — неожиданно подал он голос, дернув пушистым ухом. Мои пальцы, что ласково чесали его затылок, замерли на секунду. Он это заметил и неуверенно продолжил, будто делился самым личным: — Просто… просто у меня их нет…
— Что? — вопросил я, не понимая сказанного.
— Я — ошибка природы. — пояснили мне тихо.
На это я только и смог, что поцеловать ребенка в лоб и попросить:
— Расскажи, почему ты так думаешь?
— Я не думаю, знаю… Кха-кха! — откашлявшись, Цинсо вновь приник ко мне лицом и в одежды сообщил: — У божественных зверей… могут быть дети со смертными, но не с двуногими. Это против правил мира, когда житель Небесных Террас заключает связи с разумными существами. Даже драконы чтят свою родословную. А мама — Пятихвостая Лиса разлучница, постоянно этот запрет нарушала и заводила сотни отношений. И разумеется, носила детей от двуногих рас. Вот только они не доживали даже до двух лет, не только из-за своей специфической физиологии…
Пока рыжий переводил дух, я мокрой перчаткой утер ему лицо и руки от грязи: — Что с ними случалось?
— Умир-рали от удушья или голод-да в норе… — хрипло ответили мне. По спине прошелся неприятный холодок. Я нервно сглотнул.
— Она их бросала от ненужности, да? — дух кивнул. — Как же ты выжил тогда?
— Да… Она считала на-ас калеками. Гибрид-ды двух миров, которые неспособны правильно приспособиться к ж-жизни. Ошибки… Я выжил лишь благодаря отцу. Мать его сильно любила. А к-когда он нас бросил, то продолжала заботиться обо мне… и дальше. Я напоминал его лиц-цом. Учила и воспитывала. Но… ничто не стоит на месте. Все прох-ходит. Как и ее любовь. Тогда она ушла на небо, а я остался од-дин.
— Сколько тебе было? — едва слышно поинтересовался, печально смотря ему в ушко. Утер большим пальцем скатившуюся с щеки Цинсо горькую слезу. А после посильней укутал в подол своего плаща. Уж слишком неприятным был поднявшийся ветер.
— Только хвост первый показался. Лет так… в д-десять.
— Бог ты мой! Золотце, как же ты все это время один рос?
Цинсо недовольно скривился от этого вопроса или от обращения. Чуть отстранился и хмуро прыснул: — Я не слабак! И намного у-умней ваших человеческих детенышей в свои д-десять! Я… Кха-кха! *Блевок.*
Парнишку вывернуло наизнанку чуть ли не на мои одежды! Он едва успел отвернуться. Спина с острыми лопатками, затряслась, а детские ладошки крепко сжали плотный плащ. Я поддержал. На ту пору все три луны, что ярко стояли на небосводе, но были скрыты под непроницаемой пеленой туч, выглянули через небольшие трещинки и сочувствующе осветили силуэт рыжего желто-синим переливом. Светлые, добрые луны пытались хоть как-то помочь нам, освещали снег, пока их третья сестрица прятала свои красные лучи во мраке приближающейся бури. Стоило лишь вспомнить о портящейся погоде, как сразу же задрожали целиа, угнетаемые морозом и сильными порывами ветра…
Я поежился.
Когда же приступ прошел, Цинсо вернулся ко мне на руки. Уткнувшись в шею, как к родному человеку, он не выдержал, всхлипнул от неконтролируемой истерики, а после горестно заплакал, перестав все держать в себе…
— М-мне стра-ашно, Алларос…! Н-не хочу умира-ать. Почему мир всеми силами хочет меня уничтожить!? Что я-я ему сделал!?
Это был словно крик души. В паре предложений дух рассказал куда как больше, чем произнес. Я осознал, что все сто тридцать восемь лет он выживал в мире, который желал всеми силами от него избавиться. Ибо считал чем-то неправильным! “Разве ребенок виноват, что родился на свет? Разве он не достаточно страдает от своего организма и трудности жизни, пока его мамаша развлекается с кем попало!?” — злость вскипела в моем сердце, когда я в очередной раз поддерживал рыжего при приступе тошноты. Лицезреть, как жизнь покидает близкого мне существа, а он им стал, хоть и прошло не больше месяца, я больше не был в силах.
Откинувшись на руках, Цинсо прохрипел еще мучительней: — Я не хо-очу вот так… сд-дохнуть у тебя на руках, владыка. Оставь меня, забери Бади, он где-то здесь б-бегал, да возвращайся в лагерь. Весь околел. Простуд-дишься…
— Нет… — услышал он грозное. Недоумевая, слегка приподнял подбородок и одарил меня удивленным взглядом. — Ты больше века играл со смертью в прятки. Отчего не можешь сдохнуть, как бедная шавка в канаве! — я, не мигая, пилил его глазами, пока голова придумывала план спасения.
— Но ты же не слеп-пой…! — прохрипел лис надрываясь. Завошкался в объятьях, не отводя голубых глаз от моего лица. — Мой организм отказывается есть, а органы быстро приходят в негод…
— Цинсо! — яро рявкнул на него, дернув головой. — Ты бесценный как для меня, так и для мира! Не можешь есть животное мясо, не будешь. — лихо рубанул воздух ладонью, заставив духа испуганно вжать голову в плечи.
— Но…
— Давай! Вставай, малыш. — я аккуратно поднялся вместе с ним на ноги. Лисенок от бессилия повис на мне и едва хотел упасть в снег, как мои руки уверенно придержали его за талию, не дав намеченному свершиться. Краем глаза заметил прискакавшего к нашим ногам Бади, который чуть раньше наворачивал недалече круги вокруг нас, подобно акуле. Но все не решался приблизиться.
“Так это он был в кустах!” — неожиданно мелькнула у меня в голове догадка. “И специально напугал, чтобы я выскочил и смог помочь Цинсо. Надо же… а крыса не такая уж и черствая, как оказалось.”
Когда рыжий более-менее встал устойчиво, я слегка наклонился к его лицу. И утешительно поцеловал уже ледяной лоб, взъерошив волосы пальцами: — Не боись. Потерпи немного. Я найду тебе… кого-нибудь. — последнее заставило мои плечи нервно дернуться. Сердце взволнованно забилось от посетившей идеи. Но я мигом отмел все терзания прочь! “Рыжий в сотни раз дороже для меня, чем эти караванщики. Ради… брата я готов рискнуть. Спасу хвостатого, хоть и ценой чужой жизни.” Уловив на себе внимательный взгляд парнишки, я весело улыбнулся ему и попросил: — Золотце, давай хватай меня сзади за шею. Попробуем добраться до лагеря как можно быстрей.