Сверхчеловек. Попытка не испугаться

Лечить — можно. Улучшать — нельзя? Эта граница — любимая игрушка биоконсерваторов. Вылечить слепоту — этично. Улучшить зрение — нет. Предотвратить слабоумие — хорошо. Усилить память — плохо.
Но кто и как устанавливает эту грань? В каком месте заканчивается лечение и начинается улучшение?
Если ты повышаешь устойчивость к стрессу — это терапия или апгрейд? А если уменьшаешь предрасположенность к депрессии? А если увеличиваешь нейропластичность?
  
Правда в том, что биология не знает этой границы. Она искусственна. Она — продукт исторического страха перед избыточной силой.
Улучшать — значит признать: то, что есть, может быть недостаточным. А это уже удар по прошлому. По всему тому, что человечество считало собой.
Так возникает моральная реакция: «не трогайте». Под видом этики — попытка сохранить лицо прошлого, не задаваясь вопросами, откуда взялось это прошлое и нужно ли оно будущему.
Утративших актуальность норм в области генетических исследований немало. Например, международная норма, которая ограничивает 14 днями возраст эмбриона, с которым биологи еще могут проводить эксперименты. После этого срока эмбрион должен быть умерщвлен. При этом никого не смущает, что срок проведения аборта, который просто по собственному желанию может провести любая женщина, ограничен 12 неделями.
В последнее время норма «14 дней» начала подвергаться ревизии. По мере возрастания необходимости в более глубоких и продолжительных исследованиях с отредактированными эмбрионами научное сообщество «вспомнило», что норма «14 дней» не является «моральным императивом, но всего лишь представляет из себя временный компромисс 1984 года. Тогда было мало точных данных о развитии зародышей, и срок в две недели был установлен по принципу, что уж до этого времени эмбрион точно остается нечувствительным к экспериментам.
Теперь этот срок планируют увеличить до 21‒28 дней. Так, в 2021 году Международное общество по стволовым клеткам (ISSCR) пересмотрело свои рекомендации и убрало строгий запрет на культуру человеческих эмбрионов после 14 дней. А декабре 2024 британский регулятор HFEA (Human Fertilisation and Embryology Authority) рекомендовал продлить законодательно лимит исследований эмбрионов до 28 дней, при этом разрешая культуру между 15 и 28 днями по индивидуальным заявкам учёных.
На примере правила «14 дней» хорошо видно и то, что часто защищаемые биоконсерваторами нормы не являются незыблемыми, неприкосновенными этическими инвариантами, и то, как незаметно, но неумолимо идет процесс пересмотра подобных норм.
Три лжи биоконсерватизма
Когда технологии создают радикальные возможности, у общества возникают две формы реакции: восхищение и подозрение. Восторг: «возможно то, что раньше было фантастикой». Подозрение: «но кто это контролирует? кому это выгодно? а не выйдет ли боком?»
И это справедливо. Потому что технологии действительно рождаются в инфраструктуре власти, капитала, интересов. Но вот в чем ловушка: вместо того чтобы строить этику участия и контроля, биоконсерватизм предлагает этику отказа. Он не говорит: «Давайте сделаем редактирование безопасным и справедливым». Он говорит: «Давайте не будем этого делать вовсе».
Однако запрет не равен справедливости. Запрет — это просто способ оставить всё как есть, пока это «как есть» выгодно тем, кто уже на вершине. Потому что реальность такова: доступ к благополучию, к ресурсам, к образованию, к медицине уже сегодня «нечестный». И генная инженерия не разрушит равенство — она разрушит иллюзию, что оно когда-то было.
Биоконсервативная этика утверждает: «Человек — это не проект, а дар». Звучит возвышенно. Но у этой формулы есть оборотная сторона. Если человек не проект — значит, с ним нельзя работать. С ним можно только смиряться. Это этика покорности, выданная за зрелость.
Но именно этика проекта требует мышц: мышц ответственности, мышц институциональной поддержки, мышц нормотворчества. Это не безудержный трансгуманизм. Это зрелый модерн 2.0, в котором человек больше не только воспринимает себя — но и формирует себя.
Такая этика не против страха. Но она ставит страх на службу размышлению, а не запрету. Она спрашивает не «можно ли», а «как». Не «имеем ли мы право», а «имеем ли мы мужество взять на себя последствия». Не «что мы теряем», а «что мы обязаны сделать, зная, что можем».
Главный трюк биоконсерватизма — представить технологии как угрозу человечности. Как будто быть человеком — значит не вмешиваться. Но, возможно, быть человеком — значит не убегать.
Быть человеком — это не сохранять форму, а нести ответственность за трансформацию. Не замыкаться в идее природы, а проектировать себя заново. Не ждать, пока эволюция решит, — а становиться ее осознанным продолжением. Не прятаться за страхом — а оформлять его в институции, нормы, протоколы, регулирующие новый тип свободы.
И тогда настоящая этика генного века начинается не с предохранения, а с признания: человек уже не только результат. Он — автор. Не только жертва истории. Но и ее редактор.
Существует одна старая сказка, которую биоконсерватизм повторяет снова и снова: человек — это нечто данное. Цельное, сложное, но определенное. Все, что с ним происходит, — это случайности, ошибки, вмешательства. Но его ядро священно. И не подлежит редактированию. Эта сказка живет в мифе «естественного тела». И в ее основе — три лжи.
Ложь первая: тело — это природа. На первый взгляд все кажется очевидным. Мы рождаемся с телом, оно продукт биологии, эволюции, ДНК, гормонов. Нечто до-культурное.
Но это оптический обман. Потому что с первого же дня тело становится ареной культуры.
Какую пищу ты получаешь? Какой воздух ты вдыхаешь? Какие нагрузки испытываешь? Какие слова слышишь в свой адрес? Где тебя одевают, как трогают, что внушают?
Тело не просто биологическое. Оно биосоциальное. Оно становится тем, что формируется в напряжении между данностью и обрамлением. И именно поэтому говорить о «естественности тела» — всё равно что говорить о «естественности города» — смешно. Всё уже давно встроено в систему.
Ложь вторая: тело — это ты. Мы привыкли считать, что наше тело — это выражение нас самих. Но современная нейронаука, психология, эпигенетика говорят: это иллюзия. Мы результат взаимодействий: генов, среды, травм, социума, доступных стимулов, токсинов, жестов, слов.
Тело — это не ты. Это платформа, на которой ты запускаешься. И в этом смысле генная инженерия — это не вторжение в личность. Это попытка изменить платформу до запуска. Это не посягательство на свободу, а попытка расширить диапазон возможного.
Страх в том, что мы не хотим быть кем-то другим. Даже если «другой ты» был бы счастливее, здоровее, устойчивее. Но это философский эгоизм. Он защищает текущее «я» против потенциального лучшего «я». Он говорит: «Я боюсь исчезнуть». А надо бы сказать: «Я готов уступить место другому, более устойчивому, более живому».
Ложь третья: тело нельзя улучшить без потерь. Это ключевой аргумент консерваторов: любое улучшение тела приведет к потере чего-то важного. Повысишь внимание — потеряешь эмпатию. Увеличишь интеллект — станешь холоден. Усилишь память — разрушишь забывание как терапию.
Но это не этика, это мораль паранойи. Она исходит из идеи, что всё в человеке сбалансировано и любое вмешательство разрушит хрупкое равновесие. Как будто тело — это домино и одна кость потянет за собой остальные. Будь человеческая природа действительно столь хрупкой — как бы мы выживали миллионы лет?
  
Но тело — это не равновесие. Это динамическая система. И в ней возможны компенсации, новые балансы, новые адаптации. Да, вмешательство рискованно. Но и неизменность — тоже. Иначе говоря, каждый отказ улучшить — это тоже эксперимент. Просто пассивный.