Сверхчеловек. Попытка не испугаться

Такой гуманизм не обеспечит мгновенного лидерства в рейтинге. Но он может стать тем, что переживет рейтинги. И определить, каким будет сам человек в эпоху, когда его можно будет заново собрать.
  
12. Биоэтика и биоконсерватизм: три стадии немыслимого
Что стоит за аргументами против генного редактирования? Поверхность кажется ясной: этика, достоинство, риски, осторожность. Но стоит копнуть глубже — и за этой витриной проявляется другая структура.
Это не столько мораль, сколько тревога, не столько философия, сколько рефлекс — желание заморозить настоящее, выдав его за природу, за неизменную и неизменяемую норму.
Биоконсерватизм редко напрямую говорит «я боюсь». Он предпочитает говорить от имени будущего поколения, от имени природы, достоинства, человечности. Но почти каждый его тезис — это разновидность страха, оформленного в вежливую формулу. Распутаем этот узел.
Мы не знаем последствий (1). Непредсказуемость. Мутации. Мозаицизм. Генетическая ошибка как взрыв вслепую. На уровне фактов это верно. На уровне логики — странно. Потому что ни одна технология, изменяющая тело или среду, не создавалась в условиях полной предсказуемости. Авиастроение, трансплантология, вакцины, ядерная энергетика — всё это рождалось в условиях частичного понимания.
Но только к генной инженерии выдвигается требование абсолютной прозрачности. Почему?
Потому что она касается ядра идентичности. Потому что на кону не просто эффективность, а человек. И вот тут биоконсерватизм сбрасывает маску рациональности: его тревога не в последствиях как таковых, а в самой идее, что человек — это открытая система. Изменяемая, переписываемая, конструируемая.
Это нарушает человеческое достоинство (2). Красивая формула, но что значит «достоинство»? Если человек страдает от болезни, которую можно было бы предотвратить редактированием, не является ли сохранение этой болезни унижением? Не вырождается ли «достоинство» в миф о неподвижной природе?
Здесь биоконсерватизм становится охранителем абстракции. Не человека как живого существа, а человека как концепта. Он охраняет форму, а не жизнь. И в этом смысле становится сродни религиозной догме — защищает священное как неизменяемое. Даже если это «священное» — депрессия, наследственная слепота или невосприимчивость к обучению.
Мы рискуем создать новое неравенство (3). Пожалуй, самый сильный из биоконсервативных тезисов. И одновременно самый лицемерный.
Потому что неравенство уже здесь. Оно встроено в доступ к образованию, медицине, еде, воздуху, алгоритмам, вниманию. Генетика не создает разрыв — она его продолжает. Но в новой форме.
Тревожит форма, а не суть. Ребенок с отредактированным геномом вызывает больше морального беспокойства, чем ребенок, обученный в частной школе с шестью тьюторами. Почему?
Потому что первый кажется «неестественным». А значит, биоконсерватизм не против неравенства. Он против изменения форм, в которых оно выражается.
Мы не имеем права вмешиваться в эволюцию (4). Это почти сакральное утверждение. Оно отсылает к образу природы как мудрой, безошибочной, самонастраивающейся системы. Человеку отводится роль ученика, но не архитектора.
Но с чего эта уверенность? Эволюция не имеет цели, она не «выбирает» в нашем смысле. Она оставляет тех, кто остался. И если раньше эволюция шла через миллионы итераций смерти, теперь у нас появляется возможность опережать ее через осознанное вмешательство.
Это не отмена эволюции. Это ее когнитивная фаза. Эволюция, продолжающаяся не через отбор, а через проектирование. Это и есть эволюция разума.
Запрет вмешиваться — это запрет расти.
Эмбрион не может дать согласие (5). Это формальный аргумент, но он обнажает неформальное. Огромное количество решений и без того принимаются без согласия ребенка: питание, язык, музыка, климат, страна, религия, фамилия, даже имя. Собственно говоря, само естественное зачатие и рождение происходят без согласия будущего ребенка.
Почему именно ген становится сакральным? Потому что он кажется окончательным. И тут снова проступает фобия: боязнь финальности. Не той, что уже есть, — а той, что создана руками человека.
Иначе говоря, биоконсерватизм боится человеческого авторства. Особенно когда это авторство касается самого человека.
К этике участия и контроля
Биоконсерватизм называет себя этикой. Но в действительности это про охрану иллюзий о правильности и неизменности того, что имеет место сейчас. Это не просто отрицание развития будущего — это отрицание того пути изменений, которые проделало человечество на протяжении сотен тысяч лет своей истории и миллиардов лет своей эволюции к человеку.
Биоконсерватизм заботится не о человеке, а об идее человека, об одной из идей. Он хочет, чтобы ничто не изменилось слишком быстро, слишком сильно, слишком глубоко. Это понятно, но не честно.
Честно было бы сказать: «Мы боимся».
Боимся создать монстра, потерять контроль. Боимся, что станем чем-то иным. И, возможно, боимся, что в чем-то станем лучше и это поставит под сомнение всю прежнюю мораль.
Но страх не основание для политики. Он может быть советником, но не судьей. В эпоху, когда у нас есть инструменты, чтобы изменить не только последствия страданий, но и их причины, вопрос звучит иначе: не «имеем ли мы право?», а «имеем ли мы мужество?».
Мужество — принять, что человек стал архитектором. И тогда подлинная этика начнется не с запрета, а с вопроса: что мы строим, для кого — и зачем?
Но как возможна ответственность, если сам человек не автор, а продукт? Не творец, а следствие активаций? Не субъект, а процесс?
Парадоксально, но именно это и делает ответственность возможной. Архитектор не обязательно изобретает кирпич — но он отвечает за форму здания. Человек нового века не автор из ничего, а редактор того, что уже написано внутри него. И потому этика проектности — это не бунт против природы, а зрелое согласие принять свою природу в открытой форме.
Когда речь заходит о редактировании генома, почти все этические дискуссии кажутся странно ретроспективными. Их логика построена так, будто главное — не упустить грань между допустимым и недопустимым, между человеком и не-человеком, между лечением и улучшением. Как будто прошлое — это истина, а будущее — отклонение.
Это не просто мораль — это моральная археология. Биоконсерватизм в этой логике не философская школа, а пограничная служба, охраняющая руины. И вся его энергия направлена не на то, чтобы исследовать возможности, а на то, чтобы сдержать изменения. Под этикой понимается не ответственность за трансформации, а защита границ.
Так возникает этика инерции.
Один из самых часто повторяемых аргументов против генного редактирования — это аргумент естественности. Мол, человек как есть — это результат миллионов лет эволюции, сложного и таинственного процесса. И в него нельзя вмешиваться. Мы не имеем права «играть в Бога».
Но сама идея «естественности» давно разрушена самой историей человечества. Образование, вакцинация, очки, протезы, инсулин, ингаляторы, аборты, ЭКО, антидепрессанты — всё это вмешательство. Причем гораздо более глубокое, чем кажется.
  
Мы не просто лечим болезни — мы меняем поведение, продлеваем жизнь, регулируем эмоции, снимаем тревожность, усиливаем внимание. Каждый из этих шагов — это уже генная инженерия в культурной форме. Но почему-то до тех пор, пока мы не касаемся ДНК, вмешательство считается допустимым.
Это и есть фетишизация субстрата. Будто ген — это последнее священное ядро, которое нельзя трогать, даже если вокруг него — вся медицина, психология и инженерия. Это не этика. Это формализм, выданный за мораль.