Сверхчеловек. Попытка не испугаться

В 2002 году на парламентских слушаниях премьер Тони Блэр заявил: «Биотехнология — это следующая волна экономики знаний, и я хочу, чтобы Британия стала её европейским центром». В 2011 году премьер Дэвид Кэмерон произнес: «Науки о жизни — это драгоценный камень в короне нашей экономики. Этот сектор постоянно показывает более высокий рост, чем экономика Великобритании в целом». Британия постоянно оказывается в лидерах по либерализации генетических исследований и технологий, например, летом 2018 года Британский совет по биоэтике признал генетическую модификацию младенцев приемлемой, сделав оговорку, что она «может быть этически приемлемой, только если будет проводиться в соответствии с принципами социальной справедливости и солидарности».
  
Похоже, что британцы отлично выучили урок «закона красного флага», ставшим классическим примером того, как страх перед новой технологией превращается в законодательное сдерживание прогресса. И чем такое сдерживание оборачивается для экономики страны и ее международных позиций.
В 1865 году был принят Locomotive Act, вошедший в историю как Red Flag Act. Он требовал, чтобы впереди каждого самодвижущегося экипажа шел человек с красным флагом или фонарём, предупреждая пешеходов и лошадей об опасности приближающегося транспорта. Согласно закону: скорость автомобилей ограничивалась до 2 миль в час в городе и до 4 миль в час за городом; впереди машины должен был идти человек на расстоянии не менее 60 ярдов (около 55 м), размахивая красным флагом; транспорт обязан был останавливаться при приближении лошади.
Закон на 30 лет затормозил развитие автотранспорта и промышленности Великобритании (он был отменен в 1896 г.), что позволило Германии, США и Франции, вырваться вперед, хотя до этого британцы были в лидерах в этой сфере. И они не хотят повторить эту ошибку.
Вопрос в том, хотим ли мы, в России, пойти по этому же пути «технологического консерватизма»?
Сегодня когда речь заходит о генетике и биоинформатике, в России часто «с сожалением» говорят: мол, отстаем, догоняем, но куда нам! Реальность же куда сложнее, неоднозначнее и даже парадоксальнее.
Парадокс в том, что генетическая революция на самом высоком уровне признана вызовом уровня атомного проекта. «По масштабу задач, прорыву, значению для страны программа развития генетических технологий, думаю, сопоставима с атомным и космическим проектами ХХ века», — заявил Владимир Путин на совещании по развитию генетических технологий в РФ в мае 2020 года.
В России реально делается очень многое. Существует и работает Федеральная научно-техническая программа (ФНТП) развития генетических технологий на 2019–2030 годы. Принят и с 1 сентября действует очень разумный и передовой по мировым меркам закон о правовых основах функционирования государственной информационной системы «Национальная база генетической информации» (НБДГИ), а оператором этой базы данных является Курчатовский институт, что подчеркивает важность проекта.
В стране разрабатывается система генетического скрининга будущих родителей на риск орфанных заболеваний — это сэкономит бюджету колоссальные средства и сохранит здоровье десяткам тысяч малышей.
Наконец, в этом году в России после многих лет отставания началось серийное производство секвенаторов — устройств для расшифровки генома.
С другой стороны, в России продолжает действовать запрет на патентование способов модификации генетической целостности клеток зародышевой линии человека (ГК РФ, статья 1349 «Объекты патентных прав», пункт 4). Запрет, который, по сути, блокирует приток серьезных частных инвестиций в генетическую отрасль. Складывается парадоксальная ситуация — исследования вести можно, а патентовать нельзя. В результате и российские исследователи, и российский бизнес оказываются в уязвимом положении, хотя разумных аргументов в пользу такой политики нет.
Так, с развитием технологий генного редактирования маркировка ГМО-продуктов, запрет на их импорт, запрет на выращивание — всё это более не имеет никакого смысла. Но в России продолжает действовать закон о запрете на выращивание ГМО-растений и животных, принятый в 2016 году. Тот факт, что подобные нормы сохраняют силу, лишь отражает то, сколь значительно государственное регулирование отстает от темпов развития генетических технологий.
Другой пример: материнский капитал. Его можно потратить на улучшение жилищных условий, на образование детей, на ежемесячные выплаты малообеспеченным семьям, на накопительную пенсию и даже на социальную адаптацию детей-инвалидов. Но направить средства маткапитала на секвенирование генома новорожденного нельзя. При этом в Госдуму внесен законопроект, который предполагает, что средства маткапитала можно будет направлять на получение платных медуслуг, предоставляемых при оказании неотложной медицинской помощи. Хороший, правильный законопроект, но и он показывает, силу инерции мышления: компенсирующее лечение — да, превентивная генетическая диагностика — нет. Хотя с точки зрения будущего ребенка раннее секвенирование генома может иметь большее значение, чем любое из перечисленных выше направлений, куда можно потратить материнский капитал.
Существенным фактором, сдерживающих обновление национальной регуляторной модели в сфере генетических технологий, является закрепленная в правоприменительной практике установка приведение законодательства Российской Федерации в максимально строго соответствие параметрам Картахенского протокола по биобезопасности. При этом протокол разрабатывался в начале 2000-х годов в условиях иной технологической повестки и ориентирован преимущественно на регулирование трансграничного перемещения живых модифицированных организмов классического типа. Его нормативная логика исходила из презумпции повышенной неопределенности и потенциальных рисков трансгенных вмешательств, характерных для того этапа развития науки. В условиях качественного технологического сдвига такая установка объективно формирует избыточно жесткую интерпретацию допустимых регуляторных решений и сужает пространство для гибкой национальной политики в сфере современных геномных технологий.
В то же время практика большинства государств — участников Картахенского протокола демонстрирует отход не только от его первоначального духа, но местами и от буквальной нормативной конструкции применительно к современным технологиям. Национальные системы регулирования были адаптированы к появлению новых геномных техник (NGT), а значительная часть решений в пределах допускаемой протоколом гибкости вынесена на уровень подзаконных актов и процедур лицензирования. При этом ключевым принципом становится риск-ориентированная дифференциация: регулятор оценивает свойства конечного продукта и потенциальный уровень опасности, а не сам факт использования той или иной технологии. Такая модель позволяет оперативно корректировать нормативные параметры без внесения изменений в базовый закон и одновременно сохранять государственный контроль за оборотом соответствующей продукции. Именно этот подход обеспечивает баланс между биологической безопасностью и технологической динамикой.
На этом фоне стремление Российской Федерации к формальному и расширительному соблюдению протокольных параметров фактически ставит страну в положение «святее папы римского», когда внутреннее регулирование оказывается жестче, чем в большинстве юрисдикций, принимавших участие в разработке самого документа. Дополнительным фактором инерции остается базовый закон 1996 года 86-ФЗ «О государственном регулировании в области генно-инженерной деятельности», неоднократно редактировавшийся, но сформированный в условиях принципиально иной технологической эпохи и продолжающий задавать нормативную рамку для сферы, радикально изменившейся за прошедшие десятилетия.
  
Дополняет картину чудовищная нехватка учебных мест (особенно бюджетных) в вузах на биотехнологические специальности. Россия и так катастрофически отстает от ведущих стран по числу действующих генетиков (2000‒3000 человек). В стране всего порядка 30–40 вузов предлагают программы по генетике или смежным дисциплинам, которые выпускают в год 500‒1000 специалистов по всему спектру генетических и биотехнологических специальностей. Для сравнения: в США — 20 тысяч действующих генетиков и более 200 университетов, выпускающих в год 5000‒7000 тысяч генетиков.