Сверхчеловек. Попытка не испугаться
Ведь если я могу изменить цвет глаз, структуру мышц, уровень дофамина, склонность к тревоге — то где граница между мной и не-мной? Кто тот «я», который решает изменить «меня»?
Генная инженерия поднимает тело с уровня биологии до уровня философии. Она требует ответа на вопрос, которого раньше можно было избегать: где кончается телесное и начинается личное?
Насколько телесное — генетическое! — определяет меня, мои достижения и провалы, спектр моих чувств и остроту реакций? Вопрос, за ответом на который открывается бездна.
Этот сдвиг делает тело центральной ареной культуры XXI века. И в этом есть некоторая ирония. Век, начавшийся с торжества виртуальности, заканчивается возвращением к материи. Мы снова говорим о плоти. Но теперь — как о тексте, который можно не только прочесть, но и переписать. Это тело не символ. Это тело — код.
Современная культура не случайно все чаще ставит тело в центр внимания: от бодипозитива и травмы до нейроэстетики и нейроэтики. Мы наблюдаем возврат интереса к материальному как к этическому вызову.
Больше нельзя сказать: «это просто биология». Все, что происходит в теле, теперь вовлечено в мораль, право, политику.
Раньше человек спрашивал: что мне делать с собой? Теперь он спрашивает: что мне делать с телом, которое я могу изменить?
Этот вопрос требует новой антропологии. И, возможно, новой метафизики. Тело больше не может быть просто инструментом. Но и возвратить ему статус «священного» невозможно. Оно слишком подвижно, слишком изменчиво, слишком прозрачно. Мы видим, как оно формируется, — и потому уже не можем воспринимать его как абсолют.
Но и это не конец. Возвращение тела означает не только его инженеризацию, но и его сопротивление. Когда мы вмешиваемся в геном, мы вмешиваемся не в абстрактную материю. Мы вступаем в диалог с чем-то, что одновременно ближе нам и непонятнее нам.
И, может быть, главная этическая задача не в том, чтобы ограничить вмешательство, а в том, чтобы научиться слышать ответ. Ответ того, что мы пытаемся изменить — не до конца понимая, что это такое.
Это и есть возвращение тела: не культ плоти, не просто страх перед вмешательством, а признание того, что мы имеем дело с формой, которая больше нас — даже если она в нас.
Мир для нас
Генная инженерия активирует и страх другого рода. Не страх мутаций, не страх эксперимента, а страх утраты случайности как последнего признака свободы. Ведь пока что-то может пойти не так, пока возможна ошибка, пока живы вариации — мир остается живым. А если каждое рождение становится конфигурируемым, каждая черта — выбираемой, каждый исход — контролируемым, то исчезает то, что делает нас уникальными.
Случайность всегда была больше, чем статистика. Она была оправданием любви, трагедии, удачи, биографии. Всё, что мы считали «судьбой», было, по сути, алгеброй вероятностей, обернутой в метафизику. Люди рождались с особенностями, отклонениями, дарами, проклятиями — и именно это делало их историями, а не просто экземплярами. Исключение подтверждало личность.
Генетическая коррекция может всё это разрушить. Не потому, что технологии «злые» или ученые безнравственные. А потому, что сама логика вмешательства стремится к оптимизации. А оптимизация по определению исключает редкость. Она ищет лучший путь, но убивает обходные. А с ними и возможность случайной красоты.
Отсюда интуитивный ужас: в мире без случайности не останется места ни искусству, ни любви, ни настоящей дружбе. Все связи станут социально рациональными. Все люди — функциями своих геномов. Все события — результатами алгоритмов. Мы боимся, что, редактируя себя, мы уничтожим незаданное — то, что не планировалось, но оказалось важным. Мы хотим избавления от зла, боли, болезни, но боимся избавления от хаоса.
Мы интуитивно чувствуем: если убрать все плохое, может исчезнуть и хорошее. Не потому, что оно связано с болью, а потому, что оно производное случайности.
Здесь начинается самое интересное. Возможно, задача не в том, чтобы сохранить случайность любой ценой, а в том, чтобы пересобрать ее статус. Сделать ее намеренной возможностью, встроенной в проект. Не анархией, а функцией. Не провалом, а опцией. Но даже такая перспектива не снимает главного. А главное — не страх перед технологией, а ужас перед самим собой как источником мира.
Человек инстинктивно боится жить в мире, который он создал сам. Он привык к миру, который больше и старше его, который его переживает: к случайной природе, к стихиям, к болезни, к судьбе. Мир, в который человек был вброшен, был жесток, но уже привычен, а главное — не зависел от человеческого произвола.
Теперь же все наоборот. Человек оказывается в положении Творца — не метафизически, а буквально. Он может изменить свое тело, свою психику, своих потомков, свою среду. Но в глубине души он не верит себе.
Он знает, что он не бог. Что он — разумная, но ограниченная обезьяна с термоядерной бомбой в одной руке и CRISPR в другой. Он знает, что он ошибался. Что он создавал утопии, превращавшиеся в концлагеря. Что он ставил эксперименты, которые выходили из-под контроля. Он помнит.
Именно поэтому страх перед генной инженерией — это не страх перед конкретной технологией. Это страх перед необратимой ответственностью. Когда не на кого свалить. Нет высшей воли, которая решит за тебя. Нет стихий. Только ты.
Это уже не наука, не биология — это момент абсолютного экзистенциального одиночества. Ты не просто человек, который живет в мире, — ты человек, который теперь создает его. И создает себя внутри него.
Хайдеггер называл это «поставом» — ситуацией, в которой весь мир становится «сырьем» для человеческого проектирования и сборки Маклюэн уточнял: технологии меняют не то, что мы делаем, а то, чем мы становимся.
Именно это происходит сейчас. Мы перестаем быть теми, кто появился в мире, и становимся теми, кто делает мир — от молекулы до материи, от генома до города.
Мы уже не можем ждать, что кто-то создаст для нас мир. Более того, мы обречены продолжать собирать новый мир для себя. Этот мир станет продолжением и проявлением того, чем мы являемся где-то в глубине себя. Что мы можем попытаться скорректировать методами генной инженерии, но без гарантии того, что нам понравится всё, что с нами произойдет.
ЧАСТЬ II. Биоинформационная геополитика
Масштабность. Когда речь идет о технологиях тела, часто звучат слова: «ну это где-то на далеко», «это будет, но не у нас», «это для лабораторий и крайностей». Но если внимательно посмотреть на цепочку событий, становится ясно: то, что кажется локальной модификацией, приводит к сдвигу целой культуры.
В этой части мы обращаем внимание на масштаб. Не только технологический, но и смысловой. Как меняется общество, если различия между людьми становятся конфигурируемыми? Как меняется язык и этика, когда характеристики тела больше не определяются игрой случая? Как меняются явные и неявные структуры власти? И как всё это связано с развитием ИИ? Мы не утверждаем, что всё будет именно так. Мы следим за направлениями — и пытаемся понять, к чему они могут привести.
11. Россия и атомный проект XXI века
В 2022-2023 годах, когда в Британии обсуждался и проходил утверждение закон о либерализации законодательства по редактированию человеческого генома, в парламенте звучали слова о том, что в течение двадцати лет подобные услуги могут стать не то что значительной, но даже первой статьей дохода государства. Принятие этого закона (Genetic Technology (Precision Breeding) Act 2023) стало отражением внимания, которое британский истеблишмент последние 20-30 лет уделял теме биотехнологий.