Хозяйка своей судьбы (СИ)

Барон Стэнли дернул щекой и ничего не сказал. Постоял еще немного, потом вышел из кельи и очень тихо и плотно прикрыл дверь, оставив меня в одиночестве.
Несмотря на усталость, той ночью я так и не смогла заснуть. Утром с трудом заставила себя подняться, выйти из кельи и дойти до трапезной. Все выглядело таким привычным: сестры и послушницы за столами, кислый запах под высокими каменными сводами, но...
  
За отдельным столом не сидела мать-настоятельница, хотя присутствовали почти все старшие сёстры. И в стороне от женщин устроились теперь рыцари, сдвинув лавки к самому входу.
А я превратилась в парию. Неведомо как, но слухи о том, что дверь войску открыла именно я, разлетелись по всем уголкам обители за половину ночи, и теперь вокруг меня образовалась выжженная земля. Даже за трапезой никто не садился рядом, а Беатрис вечером так и не вернулась в келью.
Я старалась держаться и не подавать виду, но внутри все сжималось от несправедливости и какой-то глупой, детской обиды.
Плевать, — говорила я себе.
Я сделала то, что следовало ради себя и ради шанса вырваться отсюда. Вернуться и отомстить.
После окончания трапезы барон Стэнли взял слово. Он поднялся из-за стола и заставил всех себя слушать, и его голос эхом отскакивал от высоких каменных сводов и разлетался по всей обители.
— Мы пришли с миром, — сказал он, и это прозвучало забавно, учитывая, что у каждого на поясе висело по огромному мечу, а в стране велась война. — Все останется так, как прежде. Вы будете заниматься своими делами, мы — своими.
Но следующая неделя показала, что барон Стэнли не ушел далеко от истины. Войско, действительно, занималась своими делами, а обитель жила почти привычно. Во внутреннем дворе и за наружными стенами был разбит лагерь, в который все прибывали и прибывали солдаты. От рассвета до заката стоял шум: возводились походные неказистые палатки, строили какие-то укрепления, на импровизированном ристалище в тренировочных поединках сражались рыцари.
Сестры и послушницы были заняты привычными делами, но меня больше никто не отправлял на ловлю рыбы, и я сама нашла себе занятие в огороде и небольшом саду, который заметила, когда отряд Роберта только привез меня в обитель.
По правде, даже этим я могла бы не заниматься, ведь никто меня не заставлял, со мной же не разговаривали. Но ничего неделание быстро мне наскучило, и чтобы не взвыть от тоски и изоляции, я решила, что должна забить чем-то голову. И руки.
Мы жили в каком-то странном, подвешенном состоянии ожидания и оцепенения. Даже время, казалось, не бежало, а тягуче текло, замедлив свой ход. Никто не говорил об этом, но внутри складывалось впечатление, как перед грозой. Когда видишь, как темнеет на горизонте небо, когда воздух становится душным и влажным, когда не можешь свободно дышать, и все, чего ты хочешь — чтобы поскорее грянул гром, сверкнула молния, и первые капли дождя упали на землю.
И гром грянул спустя неделю, когда прошел слух, что мятежный герцог Блэкстоун прибудет в обитель следующим утром.
  
Глава 22.
 
Нас всех согнали в главную залу, где проводились утренние и вечерние трапезы и молитвы. В молчании мы шли по длинным, неуютным проходам. По ногам скользил уже привычный сквозняк, и наши шаги разлетались гулким эхом под высокими сводами.
Когда в помещение набилось так много людей, что впервые я перестала мерзнуть в этих холодных стенах, на пьедестал, где располагались столы старших монахинь, вышел высокий, крепко сложенный мужчина в невзрачной одежде. На нем был не боевой доспех, а походная броня — темная кожаная куртка, плотно подогнанная по телу, с металлическими заклепками на плечах и вороте. Латных пластин не было, но манжеты и налокотники были усилены.
Когда он поднялся по ступеням, воцарилась тишина.
— Преподобные сёстры, я обещаю, что, пока обитель находится под моей властью, никто не причинит вам зла. Слово герцога Блэкстона. Я хочу убедиться, что никто из вас не был обижен моими людьми, которые получили на этот счет строжайший запрет. Те, кому есть, что сказать мне, пусть выйдут сейчас или будут молчать и впредь.
Мне уже было нечего терять.
Герцог вражеской армии, которой я помогла — единственный шанс на спасение.
И я начала пробираться к пьедесталу. Всей кожей я чувствовала на себе изучающий взгляд герцога и его ближайших людей. Барон Стэнли стоял рядом с ним, лишь на шаг позади. Он был почти на полголовы выше своего господина. Интересно, успел ли он рассказать Блэкстону обо всем, что случилось? Успел рассказать, как именно ему удалось провести в обитель войско? Обустроить лагерь внутри ее стен?..
Не дойдя нескольких шагов до пьедестала, я остановилась и стянула чепчик, бросила себе под ноги, позволив коротким локонам рассыпаться по голове.
— Меня зовут леди Элеонора Равенхолл, вдова маркиза Равенхолл. Мой муж погиб на войне против вас. Я помогла вам бескровно захватить эту обитель. И я требую от вас правосудия: родственники мужа отобрали земли, что принадлежали мне по праву брака, и приданое, а меня обманом заточили в монастырь. Дважды меня пытались убить.
Было непросто говорить громко, во весь голос — после недель молчания, когда я не повышала его громче шепота, когда привыкла одергивать себя, склонять голову, прятать взгляд. Теперь же мне приходилось поднимать подбородок и смотреть в глаза мужчинам — мужчинам, которых я боялась меньше матери-настоятельницы лишь потому, что не так хорошо знала.
Герцог не выглядел удивленным, и я поняла, что барон Стэнли успел рассказать ему в общих чертах и бескровном захвате обители.
Мое громкое обвинение и требования породило волну шепотков и возгласов, что расходились за спиной подобно кругам на воде.
Блэкстон не спешил заговаривать, изучая меня взглядом, и каких усилий стоило не втягивать голову в плечи и не ежиться!
— Наслышан о вас, миледи, — герцог, наконец, снизошел до ответа.
У него был изогнутый, крючковатый нос, и когда щурился, Блэкстон смахивал на хищную птицу. Синие-синие глаза меньше всего напоминали о море, скорее предвещали об опасности, что каждый шаг мог стать последним, роковым, и тогда бы я утонула в водовороте.
Я взмокла от напряжения и чувствовала, как капли пота стекали от затылка вниз, тревожа следы от порки. Больше всего на свете хотелось смахнуть испарину со лба и шеи, но я держалась.
— Надеюсь, только самое лестное, — я позволила себе улыбнуться краешком губ.
Герцог на мою улыбку не ответил, и я зареклась ее повторять.
— Значит, вы — вдовствующая маркиза Равенхолл, — сказал он нараспев. — Какими же судьбами вас забросило в обитель святой Катарины?
— Леди Маргарет, мачеха моего погибшего мужа, и мать-настоятельница — сестры. Сюда меня отправили, чтобы не возвращать приданое, отцовские земли, и не платить вдовью долю.
— Напомните имя своего отца, миледи?
— Барон Стортон, Ваша милость.
Лицо герцога исказилось.
— Сто-о-ортон? — вновь протянул он. — Далеко яблоко упало от яблони, да, миледи? — хмыкнул и покачал головой, удивляясь про себя.
Кажется, с отцом Элеонор они были не в ладах по какой-то причине.
— А что случилось с вашими волосами, миледи? Вы ведь еще послушница?..
Не знаю, чего больше крылось в его вопросе: настоящего любопытства или желания поддеть.
— Их отрезали, Ваша милость. За непослушание. И дали еще плетей.
— Плетей? — Блэкстон вскинул темную бровь. — До того, как вы стали сестрой? Вам, благородной даме?..
Его вопросы в ответах не нуждались, и я лишь пожала плечами.
  
Решив что-то, он хлопнул ладонями по бедрам и повернулся к тем, кто собрался в зале.
— Если ни у кого нет больше жалоб и просьб, то вы вольны разойтись по своим делам, преподобные сёстры и послушницы. А вы, миледи, разделите с нами трапезу.
Несмотря на обманчивую мягкость его слов, ни одно из них не являлось просьбой. Герцог дождался, пока помещение покинут все, кроме небольшой группы его людей, и лишь тогда уселся за стол, указав мне место напротив.