Хозяйка своей судьбы (СИ)
Несколько минут в помещении звучал лишь мой тонкий голос да недовольное шипение сестер, а затем в трапезную, кипя от гнева, ворвалась мать-настоятельница. Подойдя, она от души отвесила мне пощечину.
— Негодная девка! Как ты только посмела! — воскликнула она, исходя злобой.
Я дернула головой и посмотрела на нее настолько пустыми глазами, насколько могла.
— Но там же мой муж, — пропела с блаженной улыбкой. — Там Генрих, вы видели его? Он ко мне вернулся!
Зарычав, она ударила меня второй раз, и голова дернулась в другую сторону. Перстнем мать-настоятельница задела губу, и по подбородку засочилась тонкая струйка крови.
— Отпустите меня к мужу, пожалуйста? — щеки пылали от ее ладоней, ведь била она мастерски, с оттяжкой, но я упрямо продолжала притворяться. — Теперь же уже можно? Я смиренно приняла свое наказание, и Небесная Матерь меня простила. Вернула мне мужа... — и я закачалась вперед-назад.
Вокруг уже собралась толпа, по которой поползли шепотки. Боковым зрением я отметила, что многие осеняли себя символами веры и смотрели на меня с ужасом. Это хорошо. Это правильно. Лучше ужас, чем подозрение.
— Элеонор! — жёсткие пальцы настоятельницы впились в мои плечи как клешни, и она затрясла меня, что было сил. — Смотри мне в глаза! В глаза!
Ее властный пробирал до самых костей, заставляя подчиниться. Послушно я выполнила ее приказ, часто моргая и продолжая улыбаться блаженной улыбкой. Я чувствовала, что кровь из разбитой губы стекала по подбородку, но не пыталась ее стереть, чтобы не разрушать свою легенду.
— Где ты, девочка?
— В обители святой Катарины... — промямлила я.
— Зачем ты бросилась к барону Стэнли? — строго спросила мать-настоятельница.
Сердце гулко и быстро стучало о ребра. Говорить с этой женщиной — все равно, что входить в клетку к дикому зверю. Ее взгляд выпивал душу, заставлял желудок ухать к ногам и закручиваться узлом.
— Это мой муж Генрих, маркиз Равенхолл. Вы не узнали его? И правда, вы же, верно, и не встречались никогда, — я улыбнулась снисходительно и вздохнула. — Так когда я смогу вновь его увидеть?
— Что ты шептала ему?
— О том, как сильно ждала и счастлива видеть его живым...
Несколько бесконечных, мучительных секунд мать-настоятельница всматривалась мне в глаза. Она даже схватила подбородок одной рукой и подвинула ближе к своему лицу и принюхалась ко мне, словно могла учуять ложь. Затем резко, зло отпустила, оттолкнула мою голову и отошла. Жестом подозвала к себе старших сестер, и не без злорадства я отметила, что Агата, которая упустила меня на берегу, приблизилась к ней с опаской, съежившись всем телом и втянув голову в плечи.
Мне ее не было жаль ничуть.
Чтобы не выдать ненароком свою заинтересованность в их беседе, я нарочно отвернулась и принялась смотреть в сторону, прислушиваясь изо всех сил, но в трапезной было слишком шумно, потому как все перешептывались. На меня поглядывали и с ужасом, и с неприязнью, и с сочувствием, и со страхом, а приближаться никто не осмеливался.
— ... головой ослабела?
— ... белая кость, слишком нежная, слишком слабая...
— ... притворщица... от одной порки разума не лишаются...
Чужие голоса доносились со всех сторон, и я старалась не обращать на них внимание. Лишь продолжала блаженно улыбаться и раскачиваться взад-вперед, царапая и царапая кожу. Проклятые грубые тряпки...
— ... убогих грешно обижать... Небесная Матерь учит нас всепрощению… — сказал кто-то, и я быстро опустила голову, опасаясь, что довольный блеск во взгляде меня выдаст.
Не знаю, чем бы все решилось, если бы вбежавшая в трапезную послушница ни окликнула мать-настоятельницу.
— Пришло послание от маркиза! — задыхаясь от быстрого бега, выпалила да. — Птица смогла долететь!
— Не ори, дура, — сурово отчитала ее мать-настоятельница.
Колеблясь, она бросила в мою сторону быстрый взгляд. По телу прошла дрожь; казалось, она видела меня насквозь и ни на грош не поверила в то, что я тронулась рассудком.
— Отведите ее в келью да не оставляйте одну. Чтобы не начала на каждого встречного кидаться, — вынесла она вердикт, кивнув кому-то из сестер. — А ты, — колючий взгляд на Агату, — еще ответишь за свою оплошность.
Та проблеяла что-то, униженно приседая и сгибаясь, но мать-настоятельница не удостоила ее вниманием. Она повернулась к сестре, что вбежала в обитель, и бросила сквозь зубы.
— Ступай за мной.
Никто не решался проронить ни звука, пока она не покинула трапезную, но стоило ей ступить за порог, как заговорили все разом. Дышать стало легче, воздух уже не казался таким наэлектризованным, спертым и тяжелым. Он больше не душил, не давил на плечи, не заставлял пригибаться к земле.
Поистине пугающей женщиной была мать-настоятельница.
Я же не смела поверить своей удаче. По телу волна за волной проходила дрожь, и я почти не притворялась, что не могу идти, когда меня вновь подхватили под руку и повели в келью. Ноги действительно не слушались. Напряжение, что сковывало грудь, медленно отступало, но ему на смену приходил страх.
Ведь ничего еще не закончено... самое опасное — впереди.
В келье меня не оставили одну. Беатрис еще не вернулась с работы на кухне, и поэтому вместо нее на тюфяк уселась старшая сестра из приближенных матери-настоятельницы. Сухопарая, с жилистым лицом, застывшем с одним выражением подобно маске.
Верная своей игре, я послушно устроилась на тюфяке и лишь периодически спрашивала у нее, скоро ли мне будет позволено вернуться к мужу. А у женщины был такой пустой, равнодушный взгляд, что никак я не могла понять, верит ли она мне? Или считает притворщицей?..
Когда же я не изображала из себя блаженную, то размышляла, от какого маркиза пришло письмо. Уж не от Роберта ли? Земли, на которых стояла обитель, принадлежали ему. Мать-настоятельница приходилось ему теткой по матери. Логично просить у него защиты или покровительства.
Только я сомневалась, что этот трус и насильник откликнется на зов.
Старшая сестра не выпускала меня из поля зрения и не отвлекалась. Даже когда я делала вид, будто дремлю на тюфяке, она все равно сидела рядом и смотрела на меня, напоминая надзирателя в камере смертника.
Наступил вечер, и небо, которое виднелось в узенькой бойнице в келье, потемнело. Неотвратимо приближалась ночь, и я должна была выбраться во внутренний двор обители любой ценой. А это означало, что я должна избавиться от своей надзирательницы.
В какой-то момент я принялась тихо стонать. Сперва еле слышно, потом громче. Легла на бок, поджав ноги, и прижала ладонь ко лбу. Выждала немного и перевернулась на спину, глотая невольно выступившие слезы, и изогнулась, будто тело крутит и ломает лихорадка.
— Мне нехорошо, — выдохнула. — Голова… болит. Жжет. Воды... пожалуйста…
Женщина не шелохнулась. Тогда я начала дышать чаще, глубже, как перед обмороком. Изобразила, что меня тошнит. Потом затряслась мелкой дрожью, словно в ознобе.
— Я… я не могу… — выдавила, задыхаясь, — мне… не могу дышать… воды…
Никакой реакции. Старшая сестра продолжала сидеть, будто и не слышала меня вовсе, будто была каменной статуей с безразличными глазами. Ее молчание начало пугать по-настоящему. А если она и вправду решит, что я просто вру?
Что делать тогда?..
Но я уже рискнула всем. И уже была так близко, что не могла ни остановиться, ни отступить.
Поэтому я закатила глаза, изогнулась дугой и с силой ударилась плечом о край тюфяка, намеренно неудачно, так, чтобы съехать вниз и рухнуть на пол. Лбом — прямо в холодные камни. Распласталась, как тряпичная кукла. Взвыла искренне, потому что боль была настоящей, а потом застыла, не шевелясь, и принялась считать про себя до пяти.
Один… два…
Тишина.
Три… четыре…
Потом услышала, как женщина пошевелилась. Зашелестела одежда, и щекой, которой прижималась к ледяному, грязному полу, я почувствовала слабую вибрацию.
— Небесная Матерь, — выдохнула сестра наконец. — Не вздумай здесь помереть, настоятельница спустит с меня шкуру.