Батько. Гуляй-Поле (СИ)

Потом были еще митинги, включая громадный общемосковский, из которого в голове засели только две вещи — пущенный наконец-то трамвай и цирковой слон в громадной красной попоне с лозунгом «В борьбе обретешь ты право свое!».
— Надо же, в эсеры даже слонов принимают, — саркастически заметил Авдей и тут же пнул Нестора: — А ты рот не разевай, следи за карманами, мазурики никуда не делись.
  
Весь день толпы рабочих в черном, солдат в сером и «чистой публики» в красных бантах и ленточках заполняли центральные площади, островками выделялись «милиционеры», только что набранные вместо разогнанных и арестованных городовых. Больше всего среди них было неуклюже державших винтовки студентов и почему-то горцев в черкесках.
Но от карманных краж их присутствие не спасало, личности с бегающими глазами так и шныряли в толпе, ему даже показалось, что он видел Розгу.
Вечером они вернулись в Лефортово и расселись, вытянув натруженные дневной ходьбой ноги к печке-голландке, от белых с синей росписью изразцов которой шло ровное тепло.
Авдей распечатал принесенные днем письма и присвистнул:
— Завтра с товарищами идем захватывать Купеческий клуб.
— Зачем?
— Под штаб. Ты с нами?
— Мне домой надо, к товарищам. Группу восстанавливать, книг им привезти.
— Сейчас не в книгах сила, — угрюмо заметил лохматый. — Сейчас кто смел, тот и съел.
Махно устало посмотрел на него:
— Без надлежащего образования мало что выйдет. Нужна конкретно-положительная подготовка, социальная и политическая. Иначе будем, как слепые кутята тыкаться. Как мы одиннадцать лет тому назад, хотели много, да сумели мало. А все потому, что подготовки у девятерых из десяти не было. Организацию надо сколачивать, и школу при ней…
— Трусишь, значит, — хмыкнул лохматый.
— Брось, Степа, — остановил его Авдей, — ты же знаешь, за что товарищ в Бутырке сидел. Ты бы смог так?
Лохматый засопел и замолчал.
— Вот что, — повернулся к гостю Авдей, — я сведу тебя с товарищами из железнодорожников, они помогут тебя отправить. И вот, возьми на всякий случай.
В руки гостю перешел тупорылый револьверчик с коротким стволом, теплый от ношения за поясом.
— Это велодог, для самообороны. Стрелять умеешь? Черт, да что я спрашиваю, конечно, умеешь! Только смотри, патрон слабый, если что, стреляй в упор.
— Мне бы книжек лучше, — слабо возразил Нестор, но револьвер все равно спрятал за пазуху.
— Мои забери, они мне теперь без надобности, — пробурчал из угла лохматый.
— Вот за это спасибо!
На следующий день Авдей довел его до вокзала Московско-Курской железной дороги и сдал на руки товарищу из путейских. Что оказалось очень правильным — военное командование ввело отпуска для старослужащих и московские вокзалы затопили неимоверные количества солдат в возрасте.
Путеец развил бурную деятельность, и уже через час Нестор обзавелся билетом третьего класса и плацкартой. Всего багажа у него имелся небольшой чемоданчик, куда влезла смена белья да книги — читанные ранее «Что такое собственность?», «Хлеб и Воля», а также совсем незнакомые «Единственный», «Социализм, Коммунизм. Методы», «Федерализм» и еще полдесятка названий.
Компания из четырех богато одетых господ и одной дамы шествовала к относительно свободному пятачку у вагона первого класса, неодобрительно перекидываясь репликами:
— Столпотворение вавилонское!
— Представляете, исполнительные комитеты, комиссариаты и прочие организации, плодятся, как мухи!
— Им не достало людей!
— Берут кого попало! Расхватано все, что способно двигаться, писать, считать, болтать!
— Помяните мое слово, месяц такого управления, и Москва обратится в бедлам!
Нестор не выдержал:
— Вы, товарищи, не понимаете сути…
При обращении «товарищ» они шарахнулись от Нестора, как от чумного, и поспешили скрыться в синем вагоне. У желтых, напротив, кипел импровизированный митинг: козлобородый чиновник с огромным красным бантом отодвинул кондуктора и со ступенек призывал всех слиться в экстазе свободы, равенства и братства и даже затянул дребезжащим тенорком «Марсельезу» под хлопки второклассной публики. Над ними, кто беззлобно, а кто сумрачно, посмеивались шедшие в зеленые вагоны третьего класса.
Нестор занял третью полку, как насоветовал товарищ из путейцев, а чемоданчик пристроил под голову и укрылся пальтишком. Разные мысли переполняли его — как он встретится со старыми друзьями, кто уцелел? Две трети их группы сгинули под расстрелами, на эшафотах, в холодной Сибири или скитались по заграницам. Но все же группа еще жива, и надо будет узнать, насколько крепки ее связи среди крестьян не только в родном селе, но и за его пределами.
И как повести легальную работу, создать организацию, разработать ее средства и связать с массой тружеников, как наиболее заинтересованными в торжестве свободы и правды.
Нестор надеялся, что по возвращении в место рождения и жительства, где он оставил многих и много дорогого, близкого уму и сердцу, он сумеет сделать кое-что полезное среди крестьян. Эта надежда бодрила, награждала энергией и уверенностью. Он знал, что максимальным напряжением силы воли, при отчетливом понимании желаний трудового крестьянства, родится мощная революционная сила самодеятельности масс.
Опираясь на нее, организация сможет указать пути и средства подневольному классу к разрушению старого рабского строя, и к созданию нового, в котором рабство исчезнет, а власть не найдет себе места.
Но для этого прежде всего надо много знать.
Прочитать новые книги самому, понять, объяснить и передать товарищам.
Он достал первую сверху книжку, раскрыл ее и принялся читать в тусклом свете:
«Чего только я ни должен считать своим делом… Во-первых, дело добра, затем дело Божие, интересы человечества, истину, свободу, гуманность, справедливость, а далее — дело моего народа, моего государя, моей родины; наконец, дело духа и тысячи других дел. Но только мое не должно стать моим делом.»
Паровоз свистнул, подал назад, залязгали буфера. Еще минута — и поезд тронулся в путь, который приведет его домой.
Понемногу мечтательное возбуждение улеглось, мерный стук колес и тяжеловесные обороты не слишком удачного перевода с немецкого убаюкали мозг и он задремал.
Во сне его и накрыло.
  
Персональный пенсионер
 
203… год, Москва, ЦКБ УДП РФ
Дурное я заподозрил еще год назад.
Тогда при регулярном визите лечащий врач озабоченно покрутил трехмерную модель моей требухи, поразглядывал мерцающие на ней разноцветные огоньки и назначил десяток новых обследований.
Все последующие доктора так же озабоченно кивали, стараясь не глядеть в глаза, и выписывали направления на все новые и новые анализы. Да, возраст, да, старые болячки, но медицины лучше, чем здесь, нет больше нигде. Кремлевка, не хрен собачий, да еще 4-е отделение, «внутреннее», куда попадали только очень заслуженные люди. Экс-президенты, десяток-другой действующих и бывших министров, около пятидесяти чиновников и военных высокого ранга, столько же депутатов разной свежести, всего от силы человек полтораста. Да затесавшийся среди них я, Константин Иванович Андреев, некогда глава комитета Госдумы, а ныне персональный пенсионер.
Которому никто не рисковал поставить диагноз.
Пришлось наплевать на порядки и субординацию и через головы напроситься к Никите.
Он лично возился со мной часа три, не меньше, задействовав, наверное, все возможности Кремлевки. Наконец, он снял виртуальный шлем, пригладил седые волосы и выдал неутешительное:
  
— Ну что тебе сказать, Костя… дальше только хуже.
Услышать эдакое от старого приятеля, академика и знаменитого врача, прямо скажем, неприятно, но лучше уж так, чем неведение.
Бионическое кресло плавно встало вертикально и выпустило меня из объятий, я шагнул к Никите:
— Не первый день друг друга знаем, говори прямо — сколько мне осталось?