Батько. Гуляй-Поле (СИ)

Гость обвел взглядом комнату — за тесно сгрудившимися в густом табачном дыму еле угадывались комод, железная кровать и буфет со стеклянными дверцами. Потемневшие от времени обои и закопченный потолок — обстановка небогатая, но все искупали глаза и жадное внимание слушавших.
Он говорил еще долго — о борьбе с государством, о долгих восьми годах в Бутырке, о болезни, о замечательных людях, которых он встретил в камере, о книгах, об устройстве будущей жизни, о братстве всех людей, отвечал на искренние или каверзные вопросы, но силы понемногу оставляли его.
  
Сильно закашлявшись и покраснев от этого, он устало посмотрел на широкоплечего:
— Извиняйте, осоловел, давно так не ел.
— Ложись-ка спать, мил человек, утро вечера мудренее. А вы пошли работать, слам искать, нечего тут рассиживаться.
Укрывшись пальтишком, гость сквозь слипающиеся веки последний раз оглядел комнату и провалился в сон до самого утра.
Стоило ему подняться, как хозяин, снова сидевший за столом, сгреб в мешочек разложенные перед ним монеты и бумажные деньги.
— Ну что, мил человек, куда дальше? У нас остаться не хочешь?
— Нет, мне к товарищам надо, в Лефортово.
— Кореша дело святое, — одобрительно повел широкими плечами хозяин, — в своем хороводе всегда легче. Да ты не торопись, поешь на дорогу.
Когда гость закончил пить чай с ситным, хозяин проводил его до выхода:
— Если что, приходи, поможем.
— Да я же не найду.
— У деловых спроси Розгу, его знают, а уж он ко мне приведет.
Подбежавший на взмах руки мальчишка вывел гостя на Каланчевку.
На больших улицах и площадях царил красный цвет. У кого в петлице, у кого на левой стороне груди, у кого на плече вились красные ленточки. Барышни щеголяли большими шелковыми бантами, кавалеры — красными галстуками. Некоторые дамы обтягивали красной материей пуговицы, а чиновники и военные — кокарды на форменных фуражках. Казалось, во всем городе только он один не нацепил на себя красный бант.
У пропахших хлоркой Трех вокзалов шумело людское сборище. Призывы и обличения сменяли клятвы и лозунги, ораторский пыл внезапно заглушали оголтелые вопли «Долой!» или хриплое «Ы-ррр-а-а-а-а!» Рокочущим грохотом, как колеса по булыжнику, перекатывались крики по всей площади.
Общее ликование захватывало, хотелось распахнуть пальто и бежать навстречу ветру, орать от радости — царь отрекся, темницы рухнули! Он шел и глупо улыбался, пробиваясь сквозь толпу на пустых рельсах — трамвайщики на радостях забыли прекратить забастовку.
Примерно через час блуждания по переулкам он добрался до берега Яузы, в угловом доме по Ладожской улице поднялся на третий этаж и постучал в обитую клеенкой дверь.
— Что вам, товарищ? — недружелюбно спросил в щелку высокий патлатый парень в потертом мундире зеленого сукна.
— Мне товарища Авдея.
— А вы кто? — тряхнул черными лохмами волосан, обсыпав плечи перхотью.
— Нестор Махно, третьего дня освободили.
Патлатый сбросил цепочку, распахнул створку и посторонился. Товарищ Авдей оказался ему полной противоположностью — полноватый невысокий живчик с прилизанным в ниточку пробором.
— Вас кто направил?
— Товарищ Аршинов.
— Вы из Бутырки? — догадался Авдей. — А что же сразу не пришли?
— Так нас сперва в Народный университет определили, а потом, когда я к вам пошел, к уголовным попал.
— Не ограбили? — деловито спросил Авдей, пригладив и без того гладкие волосы.
— Наоборот, — перекосился в ухмылке гость, — как узнали, что кандальный из бессрочных, напоили, накормили да спать уложили
— Прямо сказка! — хохотнул Авдей. — Ну что же, готовы включится в работу? Нам как раз люди нужны, сможете рассказать об ужасах каторжной тюрьмы?
Нестор одновременно кивнул и пожал плечами, что было сочтено за согласие, и его тут же втянула трехдневная круговерть.
Забежали в Высшее техническое училище, на днях переставшее быть Императорским (в честь чего студенты посрывали с формы погончики с вензелями, но оставили петлицы с молотками), прихватили там несколько человек и свернутый лозунг. Оттуда всех понесло в центр города, к памятникам Скобелеву и Пушкину.
— Там главные митинги, — объяснил товарищ Авдей.
— Еще на Таганке, — добавил лохматый, оказавшийся бывшим студентом, но так и щеголявшим в зеленой фуражке с околышем из синего бархата.
— Брось, Степан, там языком треплют да чушь всякую несут, — отмел предложение Авдей, — у них то все новые министры выкресты, то монахи в моченых яблоках империалы прячут. Нет, серьезный разговор только у Скобелева.
Туда они добрались под снежной крупой неожиданно ударившей метели, но она не остановила разгул народной свободы: у памятника качали одного оратора, с пьедестала стаскивали второго, а он не давался и цеплялся изо всех сил за изваяние солдата и его винтовку. Авдею тут же принялись трясти руки, а лохматый уже с кем-то лобызался.
Сбоку посылал проклятия неназываемым губителям русской свободы профессорского вида интеллигент, его подхватили и триумфально понесли на руках, не обращая внимания на упавшую шляпу и судорожные попытки поймать скачущее на шнурке пенсне…
Нестора оставили в сторонке, рядом хмуро переговаривались два прилично одетых господина:
— Слишком уж много «товарищей» шляется по улицам, всюду на первое место лезут какие-то хайлы,
— Боже, что они несут! Что они несут!
— Прямо по Мережковскому: «Но дурак никогда и нигде не умрет, бессмертна лишь глупость людская».
Пока Нестор соображал, что предпринять, обратно протолкался Авдей:
— Сейчас эсдек договорит, потом ты.
— Что я? — оторопел Нестор.
— Говорить будешь, что…
— Я не умею, — отодвинулся он.
— Научишься! Ты, главное, правду говори, как в тюрьме было.
Эсдек закончил яростную речь, ему воодушевленно хлопали, стук загрубевших ладоней напоминал удары града по мостовой.
— Товарищи! — заорал, едва взобравшись на ступеньки памятника и вклинившись в паузу, Авдей, — наш товарищ только что вышел из каторжного отделения Бутырки! Слово ему!
Крепкие руки подсадили Нестора повыше и он, неожиданно для себя самого, начал:
— Товарищи! Спасибо революции! Она раскрыла все тюрьмы для политических заключенных!
От угловой тумбы закричали было «На Таганку! К черту!», но крикуна быстро заткнули.
— Спасибо революционным труженикам! Вооруженным рабочим и крестьянам, частью в синих блузах, частью в серых солдатских шинелях!
Толпа удовлетворенно гудела, и этот гул накачивал его энергией и радостью, оттого слова полились сами:
— Пусть Временное правительство пыталось подчинить события революции своему уму-разуму! Но вы потребовали амнистии у социалистов-государственников! Революционный министр юстиции не замедлил выполнить это требование трудящихся! За несколько дней нас всех освободили из тюрем! Мы получили возможность взяться за продолжение своей живой работы среди трудящихся села и города! Той работы, что была начата нами в тяжелые годы подполья.
По площади прокатилась первые, слабые аплодисменты. А Нестор, все больше распаляясь от внимания слушателей, продолжал:
— Царскопомещичье правительство России замуровало в сырые застенки самый передовой элемент! Оно пыталось убить инициативу вскрывания лжи своего строя! Но политические невольники вырвались из тюремных казематов! Мы на свободе, в рядах борющихся против за революцию рабочих и крестьян!
Площадь загрохотала овацией.
— Из ворот Бутырской тюрьмы я вышел с убеждением, что свобода, вольный труд, равенство и солидарность восторжествуют над рабством под игом государства и капитала! С этим же убеждением я сразу же бросился в работу с группой товарищей, — Нестор махнул рукой в сторону Авдея и лохматого Степана.
  
Нестора накрыло удивительное ощущение: его слова отзывалось в слушателях и возвращалось обратно тугой волной эйфории, подхватывая его и наполняя самозабвенным восторгом. В памяти осталось только это чувство полета, а спроси кто, что именно он говорил, ответа бы не нашлось.