Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

— Не сработают, — согласился я, откладывая снаряд. — Скорость полета у нас — две скорости звука. Стандартная дистанционная трубка с пороховой мякотью на такой скорости просто потухнет. Или сгорит мгновенно от напора воздуха. Это лотерея. А если снаряд зароется в землю болота? Фитиль погаснет, и мы подарим врагу килограмм пироксилина.
Я сел за стол. Передо мной лежал чистый лист.
  
— Нам нужен удар, Иван Петрович. Мгновенное действие. Нос касается препятствия — бах! Никаких задержек.
Я начал чертить. Идея была проста до примитивности, она пришла из моего времени, из базовых учебников по боеприпасам.
— Ударный взрыватель, — пояснил я, прорисовывая цилиндрический корпус, который ввинчивается в «голову» снаряда. — Смотрите. Внутри канал. В канале — массивный боек с иглой. Внизу — капсюль с гремучей ртутью.
Иван Петрович надел очки, наклонился ниже.
— Пока снаряд летит, боек висит на срезной чеке. Тонкой медной проволочке. Как только снаряд ударяется носом о землю… Инерция, Иван Петрович! Снаряд останавливается, а тяжелый боек внутри продолжает движение вперед.
Я резко чиркнул карандашом вниз.
— Он срезает проволоку, накалывает капсюль. Искра, детонатор, взрыв. Просто, как молоток и гвоздь.
Кулибин молчал. Он смотрел на чертеж, шевелил губами, просчитывая векторы сил, которые я, в своем конструкторском раже, упустил.
— Молоток и гвоздь, говорите… — протянул он наконец. Тон у него был, мягко говоря, скептический. — А скажите мне, полковник, какова будет перегрузка при выстреле?
— Огромная. Сотни G.
— Вот именно. Сотни. Ваш снаряд получает пинок под зад чудовищной силы. Он резко срывается с места. А что делает тяжелый боек внутри?
Механик ткнул пальцем в мой рисунок.
— По закону инерции он захочет остаться на месте. Снаряд летит вперед, а боек прижимается к дну канала. С огромной силой.
— Правильно. Поэтому я поставлю там пружину, чтобы она не дала бойку…
— А если пружина лопнет? — перебил Кулибин. — Или если вы уроните снаряд при заряжании? Донцем вниз? Боек по инерции пойдет вниз, наколет капсюль — и прощай, расчет? Прощай, пушка? Прощай, мы с вами?
Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он был прав. Моя схема была схемой самоубийцы. Простейший инерционный взрыватель был опасен в обращении. Нужен был предохранитель.
— Хорошо, — я потер лоб. — Мы поставим чеку. Жесткую чеку, как на гранате. Выдернул кольцо — зарядил в ствол.
— И пока заряжающий несет снаряд к казеннику без чеки, он спотыкается, — безжалостно продолжал Кулибин. — Бряк! И воронка вместо батареи. Нет, Егор Андреевич. Солдат у нас хоть и смекалистый, но в горячке боя ошибается. Предохранитель должен быть умнее солдата. Он должен сниматься сам. И только тогда, когда снаряд уже улетел далеко от пушки.
— Сам? Но как? Таймер?
— Механика, — многозначительно поднял палец Иван Петрович.
Он отодвинул меня плечом, взял карандаш. Но не стал править мой чертеж, а нарисовал рядом новый узел.
— Вы заставили снаряд вращаться, полковник. Вы нарезали ствол, отлили медные пояски, обложили их льдом… Снаряд в полете крутится, как волчок. Тысячи оборотов в минуту!
Глаза старика загорелись.
— Глупо не использовать такую дармовую энергию.
Он нарисовал в передней части взрывателя странную конструкцию. Винт. На винте — гайка с лопастями. Крошечный пропеллер.
— Что это? — не понял я.
— Вертушка, — с любовью произнес Кулибин. — Ветрянка. Смотрите. Боек мы запираем винтовым стержнем. Он не может сдвинуться ни вперед, ни назад. Он намертво прикручен. Хоть роняй снаряд, хоть кувалдой бей — игла до капсюля не достанет.
Он начал штриховать лопасти.
— Заряжаем. Стреляем. Снаряд вылетает. Безопасный, как булыжник. Но тут его подхватывает воздух. Набегающий поток бьет в эти лопасти. А снаряд еще и вращается!
Я начал понимать. Господи, как же красиво!
— Вертушка начинает крутиться… — прошептал я.
— Во-о-от! — Кулибин торжествующе усмехнулся, поднимая указательный палец вверх. — Она начинает вывинчивать предохранительный стержень. Сама! Воздух крутит ее, резьба работает. Оборот за оборотом, винт выходит наружу.
Он нарисовал траекторию полета.
— Десять метров… двадцать… пятьдесят… Винт выкручивается. И в какой-то момент — дзинь! Он выпадает совсем. Улетает в сторону. И вот только теперь, метрах в ста от пушки, боек освобождается. Он висит только на слабенькой срезной чеке, готовый к удару.
Старик отбросил карандаш и посмотрел на меня поверх очков. В его взгляде читалось торжество чистой мысли над грубой силой.
— Если снаряд ударится о ветку сразу после вылета — он не взорвется. Если разорвет ствол — он не сдетонирует. Он станет бомбой только там, в небе, на пути к супостату. Мы дадим смерти отсрочку, Егор Андреевич. Чтобы она настигла того, кого надо.
Я смотрел на этот эскиз. Маленькая латунная деталь. Крыльчатка. Червячная передача. Элементарная механика, которая превращала тупую болванку со взрывчаткой в высокоточное, безопасное для своих оружие.
Это было гениально. И это было то, до чего я, со своими знаниями из будущего, не додумался. Я знал принцип, я знал химию, но я забыл про красоту инженерного решения.
— Центробежная сила и набегающий поток, — пробормотал я. — Два стража. Пока снаряд не наберет скорость и обороты, он спит.
— Механика — девка строгая, но справедливая, — хмыкнул Кулибин. — Она ошибок не прощает, но если к ней с умом подойти, она чудеса творит. Ну что, полковник? Берем в работу «вертушку»? Или будете гранатную чеку солдатам выдавать?
— Берем, Иван Петрович. Берем немедленно.
Я схватил чертеж.
— Федора ко мне! И ювелира! Нам понадобится латунь, часовые пружинки и идеальная резьба. Этот винт должен вращаться от легкого дуновения, но держать удар выстрела.
Кулибин довольно огладил бороду.
— Будет вам резьба. И шаг рассчитаем так, чтобы взводился он не раньше, чем через три секунды полета. Безопасность — прежде всего.
Мы снова погрузились в работу. Теперь это было не просто литье и ковка. Это была тонкая, почти часовая работа. Мы создавали мозг для нашего стального зверя. И этот мозг придумал русский механик в синем кафтане, глядя на простой детский волчок.
  
Глава 7
 
Я едва успел смыть с рук графитовую смазку после возни с медными поясками к снарядам, как реальность решила напомнить: война — это не только калибры и джоули. Это еще и информация. А информация, как известно, имеет свойство застревать в самых узких местах.
Таким узким местом оказался дверной проем моей мастерской, в который, пыхтя от усердия, протиснулся Григорий Сидоров, приехавший с Подольска.
Бывший кузнец, а ныне управляющий высокотехнологичным (по меркам этого века) заводом в Подольске, выглядел так, будто сам только что вылез из тигля. Волосы всклокочены, под глазами залегли темные тени, но взгляд горел тем фанатичным огнем, который я уже видел у Кулибина. Только если у Ивана Петровича это был огонь механики, то у Григория в глазах плясали голубые искры электричества.
— Пять верст, Егор Андреевич! — выпалил он с порога вместо приветствия. — Пять верст по прямой, через лес и овраги!
Я отложил полотенце и жестом пригласил его к столу, где среди чертежей снарядов сиротливо лежал недоеденный бутерброд.
— Четкий сигнал? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается азарт совсем иного рода. Не артиллерийский.
— Морзянка идет, как песня! — Григорий плюхнулся на стул, даже не сняв пыльный сюртук. — Мы поставили передатчик на колокольне в Подольске, а приемник отвезли в поле. Искра мощная, катушка Румкорфа трещит так, что собаки разбегаются. Антенну подняли на верхушке самой высокой сосны на несколько метров. И поймали! Точки, тире — все слышно!
  
Он замолчал, и я понял: сейчас будет «но». В инженерном деле всегда есть «но».
— Говори, Гриша. Где затык?