Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)

— О чем вы, Иван Петрович? — не понял я.
— О том, что металлы — они как люди. От тепла добреют, расширяются. От холода сжимаются, ежатся.
Он подошел к столу, взял снаряд и постучал по нему костяшкой пальца.
— Мы не будем ничего давить. Мы заставим их обняться. Страстно. Насмерть.
Он схватил лист бумаги и начал быстро чертить.
— Смотрите. Точим медное кольцо. Внутренний диаметр делаем чуть меньше… нет, заметно меньше, чем посадочное место на снаряде. На полмиллиметра меньше, а то и на миллиметр.
  
— Так оно ж не налезет, Иван Петрович! — удивился Степан. — Хоть кувалдой бей.
— Холодным — не налезет. А горячим?
Кулибин хитро прищурился.
— Мы нагреем медь. Докрасна. Градусов до пятисот-шестисот. Она расширится. Дырка станет больше.
— А снаряд? — спросил я, начиная понимать, к чему он клонит. — Если надевать горячее на холодное, сталь отберет тепло, медь остынет раньше времени, схватится на полпути…
— А снаряд, Егор Андреевич, мы заморозим.
В комнате снова стало тихо.
— Заморозим? — переспросил Федор.
— Да, заморозим! — Кулибин хлопнул в ладоши. — У нас на заднем дворе ледник еще полон? Полон. Снег там лежит? Лежит. Мы этот стальной чурбан зароем в лед с солью. Соль температуру понизит градусов до двадцати мороза, а то и ниже. Сталь сожмется. Станет тоньше.
Он обвел нас торжествующим взглядом.
— Горячая, распухшая медь. И ледяная, съежившаяся сталь. Мы наденем кольцо, как перстень на палец. Оно проскочит со свистом. А потом…
Он сжал кулак.
— Потом природа возьмет свое. Медь начнет остывать и сжиматься. Сталь начнет греться и расширяться. Они пойдут навстречу друг другу с чудовищной силой. Медь, будучи мягкой и горячей, сама вдавится в ваши насечки, Федор. Она затечет в каждую пору. А когда всё сравняется в температуре… Их сам черт не разлучит.
Я смотрел на старика и чувствовал, как губы растягиваются в улыбке. Это было то, что нужно. Посадка с натягом. Горячая запрессовка. Технология, которая в моем времени была банальностью в любой автомастерской, здесь звучала как магия.
— «Русский мороз нам поможет», — процитировал я кого-то из будущего. — Иван Петрович, вы гений.
— Я механик, — скромно поправил Кулибин, но бороду огладил с довольным видом. — Ну что, братцы? Тащите соль, тащите лед. Будем венчать сталь с медью.
* * *
Через час кузница превратилась в филиал ада и севера одновременно.
В одном углу пылал горн. Илья направил вентилятор в него, и в пламени, меняя цвет с вишневого на ослепительно-оранжевый, грелись заготовки медных колец. Мы выточили их с запасом по толщине, чтобы потом, уже на снаряде, проточить в чистый размер.
В другом углу, в большом деревянном корыте, творилось колдовство иного рода.
Мы натаскали глыб льда из ледника, разбили их молотками в ледяную крошку и щедро, не жалея, пересыпали крупной поваренной солью. Смесь дышала холодом.
В эту кашу мы закопали пять готовых стальных болванок. На каждой из них Федор успел нарезать в канавке глубокие, хищные насечки — крест-накрест, чтобы «зубы» смотрели во все стороны.
— Ждем, — скомандовал Кулибин, держа в руке карманные часы. — Пусть промерзнет до нутра. Сталь инерционная, ей время надо.
Мы стояли вокруг корыта, как язычники вокруг жертвенника. От смеси льда и соли шел пар — холодный, тяжелый. Металл снарядов покрылся инеем.
Минут через сорок Иван Петрович захлопнул крышку часов.
— Пора. Илья, готовность?
— Готово, Иван Петрович! — отозвался кузнец, держа длинными щипцами раскаленное кольцо. Медь светилась мягким, красноватым светом, дрожа в потоках горячего воздуха.
— Федор, заноси!
Федор, надев толстые кожаные рукавицы, выхватил из ледяного месива стальной снаряд. Он был белым от изморози. От него веяло могильным холодом, что даже возле горна стало зябко.
Он быстро поставил снаряд вертикально на наковальню.
— Давай!
Илья поднес кольцо.
Момент истины. Если расчеты Кулибина неверны, если диаметры не совпали…
Кольцо опустилось на нос снаряда. Прошло оживальную часть. Дошло до канавки.
И упало на место.
Со звонким, легким стуком.
— Есть! — выдохнул я.
И тут началась физика.
Раздалось шипение, словно плеснули водой на каменку в бане. Это ледяная сталь встретилась с раскаленной медью. От кольца повалил пар.
— Остывает! — крикнул Кулибин. — Смотрите, как цвет меняет!
Ярко-красный цвет меди начал тускнеть на глазах. Металл темнел, становился бурым. Тепло уходило в массивный ледяной сердечник мгновенно.
И вместе с уходом тепла кольцо начало сжиматься.
Мы видели это своими глазами. Медь словно ожила. Она обтягивала сталь, впиваясь в нее. Раздался тихий, высокий скрежет — это мягкий металл сминался, впрессовываясь в насечки, заполняя пустоты, затекая в «ласточкин хвост».
— Жмет, — прошептал Степан завороженно. — Ух, как жмет! Аж сталь стонет!
Через минуту всё было кончено. Кольцо стало темным, почти черным от окалины. Оно сидело в канавке как влитое. Ни зазора, ни щелочки. Казалось, что снаряд родился с этим медным поясом.
— Следующий! — скомандовал я, чувствуя, как азарт вытесняет усталость.
Мы повторили процедуру пять раз. Лед, пламя, шипение, сжатие. Пять снарядов стояли в ряд, остывая и выравнивая температуру.
Когда первый снаряд остыл окончательно, Кулибин подошел к нему с молотком и зубилом.
— Проверим на прочность? — спросил он, хищно прищурившись.
— Пробуйте, — кивнул я. — Если собьете — значит, брак.
Иван Петрович упер зубило в край медного пояска и ударил. Сильно, от плеча.
Дзынь!
Медь промялась, осталась глубокая зарубка. Но кольцо не сдвинулось ни на волосок.
Он ударил еще раз, пытаясь поддеть кольцо, сорвать его.
Зубило срезало стружку, исковеркало край, но поясок сидел мертво. Он стал частью снаряда.
— Монолит, — удовлетворенно констатировал механик, отбрасывая инструмент. — Скорее медь порвется, чем сдвинется. Насечки держат, термоусадка держит. Теперь нарезы в безопасности, Егор Андреевич.
Я взял в руки тяжелый, еще прохладный снаряд. Изуродованное зубилом медное кольцо казалось мне самым прекрасным ювелирным украшением на свете.
— Теперь на токарный станок, — распорядился я. — Проточить медь в чистый размер, заполировать, нанести смазку. И…
Я посмотрел на лежащий в углу ствол, который мы так долго мучили тросами и гирями.
— И можно заряжать.
— Страшно, барин, — честно признался Федор. — А ну как всё же сорвет?
— Не сорвет, — уверенно ответил Кулибин, вытирая потные руки платком. — Против лома нет приема, а против законов природы — тем более. Холод и жар свое дело сделали. Теперь дело за химией. За вашим порохом, полковник.
Мы стояли в прокопченной кузнице, среди тающего льда и остывающего металла. Пять снарядов с медными поясками. Первые вестники новой эры артиллерии. Мы решили снарядную дилемму, используя лишь соль, лед и русскую смекалку.
Наполеон мог вести с собой лучших инженеров Европы. У него могли быть бронзовые пушки, отлитые по чертежам самого Грибоваля. Но у него не было Кулибина. И у него не было нас — людей, которые готовы были соединять несоединимое ради того, чтобы выжить.
* * *
Снаряды лежали рядком на верстаке, хищно поблескивая медными поясками. Они были совершенны. У них была аэродинамика, была твердость уральской стали, была способность вгрызаться в нарезы. Но у них не было главного.
У них не было души. Точнее, у них не было воли к смерти.
Я крутил в руках тяжелую стальную болванку. Это была просто очень дорогая кувалда. Чтобы она стала оружием, она должна взорваться. И не когда-нибудь, когда догорит пресловутый фитиль в деревянной трубке, а именно тогда, когда нос снаряда коснется французской земли. Или французского редута.
  
— Трубки, — проскрипел Кулибин, заглядывая мне через плечо. Он тоже понимал проблему. — Старые брандтрубки здесь не сработают, Егор Андреевич.