Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Здесь «запрещенка» – я.
Хватаю с пола телефон. Засовываю рюкзак в угол с сумками, а сама залезаю за одежду на вешалках. Встаю так, чтобы мои ноги оказались между парами обуви. Нет времени собирать одеяла с подушками и складывать их обратно на полку.
Остается надеяться, что никто действительно не полезет в кладовку, где стоят эти «ноги».
Банка пива. Видимо, горничная или одна из горничных заметила пропажу. И теперь они думают, что приезжал муж Одетты.
Пылесос выключается. Снова слышится испанская речь, на этот раз, к моему облегчению, неразборчиво, потому что говорят в другой комнате. Так что дверца распахивается, когда я этого совсем не ожидаю.
Наступает пауза. Я стою, затаив дыхание, а кто-то в проеме рассматривает мою лежанку. Или ноги. Или рюкзак. А может быть, все подряд. Не знаю, насколько внимателен этот человек, а сама я вижу лишь темно-синее кружево на одном из Одеттиных платьев в длине ультрамини. Для меня было бы лучше, если бы Одетта одевалась чуть менее смело.
– Ven acá!
Иди сюда!
Зовет напарницу.
Что делать? Схватить рюкзак и бежать? Бегаю я быстро – как-никак замыкала эстафету 4 × 400 на региональных соревнованиях. Возможно, успею пробежать шесть кварталов до приезда полиции. Но я медлю.
– Muy triste, – тихо говорит женский голос. – El señor Finn estaba durmiendo aquí. Lo dejaré solo.
Как печально. Мистер Финн спал тут. Не буду ничего трогать.
– Si, déjalo.
Да, лучше не трогай.
Дверца захлопывается, снова погружая кладовку в темноту. Меня переполняет благодарность. В первую очередь Люси Альварес, которая прочитала мне вслух всю книгу «Гарри Поттер и философский камень» на испанском, лежа в своей кровати у двери (и научила меня настоящим мексиканским ругательствам, из которых мне лучше всего запомнилось самое грубое). А еще – горничным, которые оказались такими добрыми и человечными, а могли бы с ворчанием складывать и запихивать одеяла и подушки на полки, услышать мое дыхание, задеть мою руку, заметить еще чьи-то ноги, кроме протезов.
Я прячусь за синим кружевом еще около двух часов, пока наконец не щелкает дверной замок.
Ищу в рюкзаке косметичку и зубную щетку, размышляя, что это небольшое происшествие – к лучшему.
Теперь горничные не придут по меньшей мере неделю. Может, и получится поночевать здесь еще так же осторожно. Тихонько открываю дверцу. Еще всего-то 8:32 утра.
Одеттино белое пуховое одеяло с виду совсем не жуткое, а похоже на зефирное облако.
Прилягу на минутку.
Анжелика Одетта Данн.
Я просыпаюсь оттого, что кто-то произносит мое имя. Какой-то человек склонился над кроватью и зачитывает вслух информацию с моих водительских прав.
«Мистер Финн aquí» [146], – думаю я, почему-то наполовину на испанском.
Вторая мысль: «Он забрал рюкзак, который лежал у меня в ногах. А там весь набор предметов первой необходимости: карта, телефон, ключи, старый искусственный глаз и деньги».
Трудно сосредоточиться, когда над тобой нависает незнакомец. Сердце бешено колотится. Прижимаю большие пальцы к основаниям средних, как учила Банни.
– Итак, Анжелика Одетта Данн, – продолжает незнакомец. – Что ты делаешь в моей постели? И что это за манипуляции? Держи руки так, чтобы я их видел.
– Мудры из йоги, – с трудом выдавливаю я. – Перезагружаюсь. Хорошо помогает. От приступа паники. Правда. Расслабляет сердечный нерв.
– Чушь собачья.
– Я все объясню. Можно рюкзак? Куда вы его дели?
– Сначала объясни.
Приподнимаюсь и оглядываю комнату в поисках рюкзака. Его нигде нет. Это очень, очень нехорошо.
– Я приехала на вчерашнюю траурную церемонию. – Мой оклахомский говор вылез из норы. – Отели в городе закрыты. Мне жаль. Я не должна была находиться в постели Одетты. Это неправильно.
Сидя хозяина видно гораздо лучше. Не такой уж плечистый. Но высокий, как на фото на комоде, где он почти на голову выше Одетты. Только вместо футболки с эмблемой Национального парка – рубашка с голубым воротничком и галстук. Очки в ретростиле, не солнцезащитные, обычные. Вместо улыбки – явная, неприкрытая злость.
– Так ты из группы поклонниц? – спрашивает он. – Фанатка?
– Нет-нет. Вообще ничего общего. Я любила Одетту. Взяла второе имя в честь нее. Вы его видели на правах.
«Притормози. Найди нужный тон, и все будет хорошо», – думаю я, а вслух говорю:
– Я хочу узнать, кто убил Одетту. Я хочу… справедливости.
– Все хотят, – бормочет Финн. – Кстати, все, что ты сказала, – готовый портрет фанатика. Плюс вещи из рюкзака: карта для слежки и пушка – куда уж нагляднее. Советую поторопиться, чтобы убедить меня не сдавать тебя полиции.
– Я знала Одетту. Лично. Она мне помогла. Изменила мою жизнь. Пять лет назад. Помогла мне обрести глаз. Этот волшебный глаз. – Я лихорадочно стучу себя по лицу. Наверное, со стороны это кажется поведением сумасшедшей.
Времени на раздумья нет, и я принимаю решение. Вынимаю глаз и протягиваю его на ладони. Я не жду, что Финн до него дотронется. Но хотя бы слегка опешит и сбавит тон.
Тех, кому я показывала пустую глазницу, можно перечесть по пальцам одной руки, и только за последние сутки я это сделала дважды.
Опускаю голову, как и всегда, когда остаюсь без глаза. Финн берет меня за подбородок, заставляя поднять лицо. Сдерживаю порыв отстраниться.
Я знаю, на что он смотрит. На глаз как у зомби. Мое самое уязвимое место.
Стыд, неуверенность, тревога, тошнота. Черт, опять все те же ощущения, а я каждый раз надеюсь, что их не будет.
– Трюк впечатляющий, но он не снимает с тебя ответственности за преступление, – говорит Финн, отпуская мой подбородок. – И ничего не доказывает. Верни глаз на место и вставай.
Я так огорчу Банни, если придется вызволять меня из тюрьмы.
Преступление. Я лишусь стипендии? Потеряю ее саму?
На помощь приходит Одетта.
– У меня все же есть кое-какое доказательство, – заявляю я.
48Нежная, стойкая, сильная, находчивая, добрая, чуткая.
Финн снова читает вслух, на этот раз сидя за кухонным столом. Между нами – мой рюкзак. Финн поглаживает затертый бумажный листок. Мы с Одеттой столько раз складывали и разворачивали письмо, что сгибы истончились и просвечивают. Уголок заклеен, потому что листок однажды вырвали у меня из рук. В одном месте бумага слегка покоробилась, и я всегда представляю, что там было пятно от слез Одетты.
– Это подарок Одетты, – говорю я умоляющим голосом. – Слова написал ее отец, чтобы напомнить ей, какая она.
– Я прекрасно знаю, что это. Она всегда носила это письмо с собой. Называла своим талисманом. Относилась к нему суеверно. Одетта помогла многим девушкам. Но ты, должно быть, значила для нее нечто большее, раз она подарила письмо тебе.
Слова великодушные. Но я не вполне им верю. Возмущен, что ее талисман был у меня, когда она умерла? Подозревает, что письмо отдано не по доброй воле? Чувствую, что его надо убедить.
– Она отдала мне его в день исчезновения, – шепчу я. – Может, в свой последний день на земле. Я не могу этого забыть. Она будто знала, что с ней что-то случится. Я все время пытаюсь вспомнить каждое ее слово. Клянусь, что я не украла письмо.
– Не это меня беспокоит, – сухо отвечает Финн. – Этот клочок бумаги ценен только как подарок. Какой у тебя на самом деле план, Анжелика?
Встретиться с каждым из списка подозреваемых. И ты в нем. Вот мой план.
– Хотела сама побывать в городе, – медленно отвечаю я. – Как будто это мой долг перед Одеттой. Возможно, что-то узнать. Удивить кого-нибудь. – Я улыбаюсь своей самой искренней оклахомской улыбкой.
Финн на это не покупается.
– Ты совсем недавно официально стала взрослой. Я намного тебя старше, и я адвокат. Так что поверь мне, намерение «кого-то удивить» – отличный путь к неприятностям. Я ценю твою мотивацию, твою преданность памяти моей жены, но самый лучший способ почтить ее память – продолжать жить. Поезжай домой. Вот чего она бы хотела. – Он двигает письмо обратно мне по столу.