Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

«Ты что, не чувствуешь?» – спрашивают окружающие с таким удивлением, будто у меня в животе торчит кинжал. И я начинаю бояться, что они заметят малюсенький шрамик и то, что одно веко опущено чуть больше, а глаз запаздывает. Кто-то слишком громко скажет, мол, глаз у девушки странный, и отец меня найдет. Может, и на родине Труманелл, в штате Техас.
Мне стоит огромных усилий не коситься в маленькое зеркальце Лорин.
  
– Ты симпатичная. И сережки мне твои очень нравятся.
Не глаза. Лорин смотрит на мои уши.
– Обычно я не такая размазня, – продолжает она. – Что касается твоего вопроса, ставят по-прежнему на Уайатта Брэнсона. Мужики перестали его доставать после того, как он установил надежную растяжку по периметру. Местные женщины его любят. Для них Уайатт Брэнсон – техасский Идрис Эльба, только белый и с южным выговором.
Прикидываю, расистская это шутка или нет. Решаю, что нет, но спрашивать в «Твиттере» не рискнула бы.
Лорин протягивает мне свою визитку. Я ей – двадцатидолларовую купюру.
– Спасибо за информацию, – говорю я. – Ты мне очень помогла.
Лишних денег у меня нет. Теперь вот новые кроссовки нужны. Но самой мне давали двадцатидолларовые купюры, когда я была на мели. Еще мне надо реабилитироваться за свое желание пустить кровь Уайатту Брэнсону. Что, если он снова спас мне жизнь?
Наверное, это какая-то шестая стадия.
Я толкаю дверь; один из рабочих на крыше выдает гневную тираду на испанском. Узнаю несколько слов, которые немексиканцам лучше не употреблять.
Проверяю в зеркале заднего вида, нет ли в глазу чего-нибудь инородного, и выезжаю на дорогу, чувствуя себя как никогда одинокой. В моем мире хуже одиночества только полная слепота.
Откручиваю крышечку одной из мини-бутылок текилы и залпом выпиваю. Тетка бы мной гордилась. Внутри жжет, будто горящую спичку проглотила.
Смотрю по сторонам, налево – дважды и медленно выезжаю.
Не хочу туда возвращаться. Но тем не менее поворачиваю направо.
47
Если меня поймают, я не смогу объяснить, что я тут делаю.
Эта мысль крутится в голове, пока я во второй раз за десять часов вожусь с замком на двери Синего дома. Влево, вправо, влево. Глаз непрерывно оценивает обстановку. В окнах дома через дорогу нет ни света, ни движения.
Синий дом, похоже, пережил ураган без особых потерь. На лужайке перед домом валяются несколько тонких веток, а флаг Техаса над крыльцом обмотался вокруг флагштока. Мучительно хочется подойти и расправить его. Если бы не фонарь на крыльце, так бы и сделала.
Каждый знакомый мне житель Оклахомы и Техаса, даже если сам он человек так себе, почувствует то же самое при виде флага, подвергшегося такому непочтительному отношению.
Главное, что говорит этот флаг о Синем доме: кто-то неравнодушный заботится о том, чтобы он подсвечивался ночью за счет таймера. А значит, заночевать в доме – действительно дурацкая идея. Что ж, увидим.
Я старалась проявлять осторожность. Машину оставила за шесть кварталов отсюда, переложила кое-что из небольшой дорожной сумки в рюкзак. Скрючилась на заднем сиденье, переоделась в сухое (белый топ, синие штаны с желтой мультяшной птичкой), рассудив, что в таком наряде одинаково удобно и спать, и удирать.
Светлая одежда точно привлекает меньше внимания, чем темная, особенно ночью в жилом районе. Главное, всегда выглядеть обычно.
Замок щелкает.
Едва сбросив рюкзак с плеча, чувствую, что вот-вот отключусь. Голова идет кругом, во рту сухость и жжение – все признаки того, что я могу потерять сознание. Последнее, что я ела, – четыре мармеладных червячка. Шарю по кухонным шкафам. Улов так себе: пачка крекеров и банка консервированной фасоли со свининой – срок годности истек полгода назад. Запихиваю в рот десяток крекеров, и сразу становится лучше.
Фасоль в микроволновке не грею – боюсь шуметь. Вздрагиваю от узкой полоски света из холодильника, когда лезу туда за пивом.
С усилием глотаю слипшуюся фасоль, глядя прямо на корешок «Бетти Крокер», угадывающийся в полутьме.
Курица с клецками. Так и помню фото из книжки: вязкая неаппетитная масса, снятая в доинстаграмном мире. Но у мамы получалось вкусно. Я даже помню номер страницы. Девяносто пять. Список ингредиентов: смесь для выпечки, куриный бульон с грибами, стакан замороженного горошка и моркови. Мама разрешила мне вычеркнуть черным маркером сельдерей. Рядом с рецептом было написано ее неразборчивым торопливым почерком: «Вкуснее с четвертью чайной ложки чесночной соли».
После половины банки с фасолью, запитой пивом, голова начинает более-менее соображать.
Уничтожаю следы своей трапезы. Вымытую ложку засовываю обратно в ящик. Ополаскиваю банки из-под фасоли и пива и убираю их в рюкзак. Все это проделывается при скудном лунном свете, просачивающемся сквозь «ананасовую» занавеску.
Меня беспокоит вопрос, где спать. Я размышляла над этим всю дорогу от отеля. На кровати Одетты как-то неправильно. Жутковато. Диван в гостиной стоит на открытом месте. Иду в спальню и открываю кладовку. Осматриваю ее с фонариком от телефона. Та же форма в полиэтиленовом чехле и четыре протеза.
Внутри кладовка обита ковролином, и размер приличный – можно поспать, свернувшись калачиком. На верхней полке – две подушки и стопка одеял. Одетта будто снова говорит: «Добро пожаловать!»
Двигаю полицейскую форму к остальной одежде, так чтобы ее не было видно. Осматриваю протезы. Два из них – металлические, со ступней внизу, очень похожие на тот, что она носила, возможно старые, с которыми не смогла расстаться.
Третий – не протез, а очень реалистичный индивидуальный чехол, имитирующий кожу, который надевался поверх протеза в особых случаях. Прямо голливудский реквизит. Настоящее произведение искусства. Беру его в руки и внимательно осматриваю: ногти, накрашенные лаком, чуть более розовая ступня, голубоватые вены, слегка выпирающая икроножная мышца, должно быть полностью имитирующая такую же на здоровой ноге.
Последний протез – беговой, обтекаемой формы. Сразу вспоминается реклама «Найк» с Оскаром Писториусом, снятая до того, как он застрелил свою девушку, после чего его больше не звали сниматься в рекламе.
Он мчался на таких протезах со сверхъестественной скоростью. Его слова звучали как вызов: «Мне говорили, что я никогда не смогу ходить… бегать наперегонки с другими детьми… что безногий человек не способен бегать… что теперь скажете?»
Что теперь скажешь?
Протезы, составленные в ряд, будто задают мне этот же вопрос.
Спать с ними рядом – совсем не то, что с котом, но убирать их было бы невежливо.
Делаю подстилку из одеял и оставляю дверцу приоткрытой, чтобы поступал воздух. Кладу голову на подушку и поджимаю ноги, чтобы случайно не пнуть протезы. Десять минут. Двадцать. Ворочаюсь с боку на бок. Снова и снова. При малейшем шуме думаю, что это, наверное, отец. С десятилетнего возраста я воспринимаю все звуки в ночи как послание от него.
Нет, меня беспокоит что-то другое.
Выбираюсь из кладовки и иду в носках в коридор. На ощупь выключаю свет на крыльце.
Открываю дверь. Разворачиваю флаг.
Снова включаю свет на крыльце.
Показываю средний палец старику с портрета.
Засыпаю, едва моя голова касается подушки.
– No quiero entrar el armario con las piernas.
Не полезу в кладовку к этим «ногам». 
Испанский я знаю хорошо, но сны на нем мне еще не снились.
– Creo que Señor Finn estaba aquí.
Похоже, мистер Финн тут был недавно. 
Резко открываю глаза. Это не сон. Кто-то разговаривает прямо в нескольких шагах от дверцы. Открывается окно. Включается пылесос, наверное в гостиной.
  
Мгновенно вспоминаются навыки, приобретенные в приюте.
Alguien viene! 
«Кто-то идет!» – обычно шипела нам десятилетняя Люси Альварес – самая младшая воспитанница приюта, чья кровать стояла ближе всех к двери, и мы лихорадочно прятали всю «запрещенку».