Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Без солнечного сияния пейзаж выглядит совсем по-другому. Бумажный месяц взобрался на черное небо. Детально прорисованные ветви напоминают растопыренные пальцы. Непроглядная темнота вокруг будто бы полна невидимых зрителей, замерших в ожидании.
Расти встал где-то на обочине и выключил фары – хищник в засаде. Не повезет тому, кто по ошибке забредет сюда сегодня, возможно даже мне. Я всегда настороже: неизвестно, что еще Расти выкинет.
  
В последнее время он регулярно подкидывает мне подарочки, как кот, что кладет у твоих ног крысу с остекленевшими глазами. Говорит, что это не он, но я-то знаю.
Выдвигаешь из-под стола стул, а там – старая характеристика от психиатра, где Уайатт назван подростком с признаками шизофрении и эмоциональной нестабильности.
Фотография кукурузного стебля, испачканного кровью Труманелл.
Отчет о неопознанном образце ДНК с рубашки Уайатта, в которой он той ночью брел по проселочной дороге в невменяемом состоянии.
Коллаж из таблоидных заголовков: «Брэнсон-Мэнсон!» [121], «Истина где-то рядом!», «Пришельцы похитили еще двоих с техасской фермы!».
Все это – распечатки материалов из официального дела Брэнсона, которое я перечитывала десятки раз с тех пор, как умер папа. Я аккуратно складываю все «подарки» Расти в поваренную книгу Бетти Крокер.
Проезжаю поворот к озеру и попадаю в самую темную часть парка, где деревья сгрудились тесными кучками. Городские власти пытались установить здесь сенсорные фонари, но их разбивают почти сразу. Мамаша Разрешите прозвала этот участок «Сумеречная зона» [122], и название прижилось. Здесь бродят неприятности, а уборщики парка черпают сюжеты для своих лучших баек.
Кроме жены Расти, только я знаю, почему он так привязан к этому месту.
С недавних пор свет стал врагом Расти: слепящее техасское солнце, безжалостные люминесцентные лампы, вытягивающие признания, резкий свет дальних фар, внезапно появившихся из-за холма.
В участке все так привыкли к Расти в солнцезащитных очках, что обращаются к нему не иначе как Уандер и Малыш Стиви [123].
Зато всякие мрази не могут заглянуть мне в душу. 
Так он отвечает на издевки коллег.
Кто считает, что он круче меня, – пусть докажет, протяжно говорит Расти, если насмешки не утихают, но никто не осмеливается ответить.
Я храню секрет Расти. Фотофобия – чувствительность к свету, доходящая до физической боли. Я гуглю симптомы и методы лечения в телефоне и зачитываю Расти во время дежурств. Расти говорит, что врача не надо, само пройдет. А пока что выпивает по четыре рюмки виски перед сном.
Может, виновата эта бесконечная работа вкупе с хроническим недосыпом после незапланированного рождения близнецов в возрасте за сорок.
– Младенцы – единственные звереныши, которые выходят на свет недозрелыми, – ворчал он, когда малышкам исполнилось два месяца. – Им бы еще посидеть в животе. Вон теленок: сразу встал на ноги и пошел. А младенцы только орут и какают.
Может, Расти просто не способен совместить плач своих маленьких дочек в кроватках с рыданиями девочки, которую мы нашли на прошлой неделе, – та стояла на коленях возле застрелившейся матери и теперь всю жизнь будет гадать, как та могла ее бросить, – или с замолчавшей малышкой в автокреслице посреди дороги, после того как в машину врезался пьяный водитель.
«Чудо, что мы все не одноногие», – не раз бормотал Расти в моем присутствии.
Вскоре свет фар выхватывает из темноты патрульную машину. Если бы не неподвижный силуэт за рулем, можно было бы подумать, что ее бросили на обочине. Медленно подкатываюсь сзади и глушу мотор.
Мы оба знаем, о чем будет «разговорчик». Расти считает, что сможет, пока не поздно, убедить меня в виновности Уайатта. Есть что-то трогательно-снисходительное в его вере, что меня можно спасти от себя самой.
Гравий хрустит под ногами. Распахиваю дверцу с пассажирской стороны, где обычно сижу. Расти не поворачивает головы. Сидит не шелохнувшись, хотя играет его любимая застольно-зажигательная песня «Трубадуров» [124] про надежду незаметно проскользнуть в рай, пока дьявол не прочухал, что ты помер.
Очки лежат на приборной панели. На голове – черная форменная бейсболка с крупной белой надписью: «ПОЛИЦИЯ». Веет мускусом и тестостероном. Охотник в поисках добычи.
– Залезай, – бросает Расти.
Куда едем, не говорит, но я и так знаю.
Едва мы подъезжаем к загону, мутноватый свет фар выхватывает из темноты три прижавшихся друг к другу пикапа. Короткая трель сирены – и они заводятся, разворачиваются на месте и, взвизгнув шинами, уносятся прочь.
Красные габаритные огни удаляются в зеркале заднего вида. Догонять нет нужды. Передняя и задняя камеры патрульной машины уже распознали номера.
Наши взгляды прикованы к кое-чему другому – растяжке поперек ворот с надписью большими объемными буквами. Ленты на столбах хлещут по ветру, словно разноцветные плетки. Похоже на самодельный чирлидерский баннер из бумаги, какой команда прорывает перед началом пятничного матча. Вот только на этом поле нет тренера, который вмешается до того, как кого-нибудь убьют.
– Могли бы пооригинальнее что-нибудь придумать, – задумчиво произносит Расти. – Минус балл за правописание. – Он достает из кармана пачку сигарет, припасенную для крайних случаев.
Вглядываюсь в темноту за баннером. Ночь накрыла дом Брэнсонов грязным покрывалом. Даже на крыльце не мигнет огонек – был бы какой-никакой ориентир.
Если Уайатт дома, он смотрит это кино с дивана: на экране телефона мерцает ночная картинка с камер наблюдения, рука замерла на дробовике, лежащем на коленях, мозг просчитывает варианты действий в ответ на надпись, кричащую: «Сдесь живет убийца!»
Расти вырубает рацию.
– Одетта, знаешь, что Уайатт сказал мне до того, как твой муж велел ему хранить молчание?
За всю дорогу Расти не проронил ни слова – ждал, когда я сама заговорю.
– Мы с Финном не обсуждаем его дела, – сухо говорю я. – А с Уайаттом я больше не разговаривала.
– Он признался, что убил Труманелл.
– Готова поспорить: он этого не говорил.
– Сказал, что это – его вина. Почти признание.
– Уайатт всю жизнь старался защитить сестру, но той ночью не смог. А почему – не помнит. Сколько можно спорить об этом?
– Пока ты не признаешь, что я прав. Я пересмотрел все до единой записи с допросов. По три, по четыре раза. Он ни разу не сказал, что не помнит. Просто уходит от ответа. Пляшет вокруг да около. Но, Одетта, мне кажется, это скоро кончится. Он вот-вот расколется. В одном мы с тобой сходимся. Труманелл пора похоронить.
Я отстегиваю ремень безопасности.
– Баннер снять поможешь?
– Лучше ошибку исправлю.
Я распахиваю дверцу, сопротивляясь ветру сначала ногой, а потом – всем телом. Ветер на этой голой равнине встает на моем пути, как задира, для которого нет преград. Седьмого июня 2005 года он тоже пытался меня остановить, но не смог, и я удрала от него на машине, бросив Труманелл.
Направляю фонарик на баннер – рукотворное воплощение ненависти.
Размер рассчитан так, чтобы полотно не порвалось при открывании и закрывании ворот. Винил, а не бумага, чтобы надпись не размазалась от дождя. Красная, белая и синяя клейкая лента – в духе правоверных американцев.
Ветер продолжает напирать. Почему я не ненавижу Расти? Не заявляю о домогательствах из-за его поведения и подарочков на стуле? Это продолжается уже пять лет, почему я не прошу дать мне другого напарника?
  
Наоборот, я хочу, чтобы меня прикрывал он, щурящийся от света, полуслепой, регулярно говорящий обидные вещи, думающий, что я вру ему, и знающий, что сам врет мне.
Вытаскиваю нож из-за голенища.