Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

В припадке ярости сдираю покрывало, разбрасываю подушки, комкаю простыни. В открытом шкафу – ряд пустых вешалок. Захлопываю дверцу.
Переставляй ботинки по одному. Так отец всегда говорил девочке, которой я когда-то была.
Я скучаю по ее дисциплинированности и мужеству, по тому, как она умела превращать хаос и страх в тихий гул пролетающих над головой самолетов. Просыпалась каждое утро, выбирала жизнь, а не смерть, писала себе наставления на день. Теперь эти самолеты отбрасывают на землю тени-облака, от которых я не могу убежать.
  
Тело молит об отдыхе, но я тащусь на кухню. Достаю с полки Бетти Крокер, раскрываю на последней странице и принимаюсь писать так лихорадочно, что перестаю разбирать собственный почерк.
Внизу жирными печатными буквами вывожу: «Не сдавайся».
Резко открываю глаза. Откуда-то доносится отголосок звона, который меня разбудил. Голова тяжелая, соображается плохо, будто я задремала на пять минут.
Тянусь выключить будильник в телефоне, поставленный на 23:30. Но он молчит. Часы поверх фотографии широко улыбающейся Лолы показывают 23:02. Я вырубилась на четыре часа.
Звенел не будильник.
Упала монетка? Звякнули ключи? Пистолетом задели ручку входной двери?
Протез отстегнут.
Паника. Безотчетная. Непрекращающаяся. Дергаю здоровой ногой, но она застряла в простынях, которые мне так хотелось скомкать.
И тут звон раздается снова: громкий и отчетливый. Звонок в дверь. Кто-то нетерпеливо и настойчиво давит на кнопку. Четыре раза. Шесть. Лучше не Финн. И не Уайатт.
А то прибью.
Высвобождаю здоровую ногу из простыней. Хватаю пистолет с тумбочки. Тянусь за костылями. Остановись. Подумай. Опускаюсь на пол и ползу.
Под звук собственного прерывистого дыхания нащупываю протез в темном шкафу. Пристегиваю ногу за рекордно короткое время.
Глазка в двери нет. Из окна крыльцо не видно. Варианта два.
Выскользнуть через заднюю дверь и зайти с тыла.
Или распахнуть парадную дверь с улыбкой и с пистолетом в руке, как делал отец посреди ночи.
Приоткрываю дверь. Тихо. Распахиваю настежь. Фонарь на крыльце с верным постоянством освещает флаг Техаса.
И еще кое-что, прислоненное к белой колонне.
Новая лопата. Лезвием вверх.
На алюминии аккуратно выведено красным уравнение:
70 × 7
Что это значит? 
Стою на крыльце полуодетая, с пистолетом на изготовку, и понимаю, что ничего хорошего.
28
Мигалки и сирены возле Синего дома.
Новость уже во всех рациях, «Твиттере» и местной мамской группе в «Фейсбуке», которой, по словам Расти, пора поручить отслеживание террористов.
Я позвонила Расти, сообщила про лопату на крыльце, надпись на которой, похоже, сделана кровью, и Расти не стал сдерживаться в выражениях.
– Ты как, нормально? – спросил он уже в третий раз. – Как будто все еще дрожишь. Хотя на улице адское пекло.
– Такое ощущение, что я слишком бурно среагировала на простой пример, который легко решала в уме лет с семи, и лопату, исписанную красным лаком для ногтей.
Мы укрылись под поникшими ветвями старого дуба, занимающего изрядную часть двора; толстые извилистые корни уходят глубоко под фундамент. На одной из верхних веток остался обрывок веревки с узлом от моих детских качелей.
– Все на взводе, Одетта, – говорит Расти. – Дай себе передышку. Честно говоря, мне тоже все это не нравится. Молодец, что сообщила.
Соседи в спортивных штанах и халатах призрачными парами и тройками бродят по своим участкам. Копы снимают отпечатки пальцев с крыльца, а мимо тянется вереница машин – все глазеют на дом, будто он увешан безвкусной рождественской иллюминацией.
Габриэль с особой тщательностью упаковывает лопату в пакет.
Чуть ли не все копы города вылезли из своих постелей ради меня. Может, стоит взглянуть на Габриэля по-другому? Забыть про заносчивость и про тот раз, когда он чмокнул Труманелл на плакате в губы и расхохотался.
– Правда никаких предположений, кто это оставил? – спрашивает Расти. – Что значит семьдесят на семь?
– Нет, но есть что-то знакомое, будто я должна это знать.
– А число четыреста девяносто тебе ничего не говорит?
– То же ощущение.
– Если бы город не стоял на ушах, я бы подумал, что тебе по-соседски намекают, мол, пора привести двор в порядок. Может, тебе надо скосить лужайку размером семьдесят на семь? Газонокосилка-то хоть есть? – Расти затягивается из вейпа – он почему-то уверен, что это безопаснее, чем курить обычные сигареты. – Ребячество какое-то. Но интуиция подсказывает, что это не дети. Есть еще что-нибудь, о чем мне нужно знать?
Прикидываю, насколько драматичным и подробным должен быть ответ. Я тайно опекаю потерявшуюся одноглазую девочку. От меня ушел муж. Отец солгал про ботинки, испачканные кровью и грязью. Мы с Бетти Крокер и Труманелл регулярно устраиваем девичники.
Шершавая кора царапает спину.
– Утром был странный звонок. С неизвестного номера. Кто-то рыдал. И произнес имя Труманелл. А может, я не так расслышала и там было «Чтоб твой дом сгорел»… В любом случае рыдания были какими-то… истерическими. Он почти сразу трубку бросил.
– Так это был мужчина?
– Думаю, да.
– Но не уверена?
– Не уверена, – подтверждаю я.
Расти корябает что-то в блокноте, хотя у него самая острая и цепкая память из всех, кого я знаю. Обычно блокнот у него – просто реквизит, дополнительно нервирующий подозреваемых, ведь на бумаге нет кнопки «удалить».
– Попробуем отследить номер. На личный звонили?
Я киваю.
– Ладно. Что еще происходило?
– У меня была несколько неприятная гостья по имени Гретхен Макбрайд. Знаешь такую?
– Мужа знаю. Мы, скажем так, приятели по охоте на горлиц. Он мне скидку на пикапы, я ему – на штрафы за превышение скорости. И, зная его, чувствую, что скоро он будет искать четвертую миссис Макбрайд. – Расти делает особый акцент на слове «четвертую».
Не улыбаюсь в ответ, как он наверняка ожидал. Не нужно без необходимости вмешивать в дело девятилетнюю малышку. Или заявлять, что у его приятеля, торгующего пикапами, был веский мотив убить Фрэнка Брэнсона, да, я думаю, он и так это знает.
– Миссис Макбрайд просила помочь ей с кое-каким личным делом, – поясняю я. – Вряд ли лопата имеет к ней отношение. Да и оттенки лака она предпочитает нетривиальные.
Расти захлопывает блокнот и кладет авторучку в карман.
– Мы отпустили Уайатта Брэнсона, – говорит он.
– Слышала.
– Шеф решил. Я бы так не сделал. Не ищу того, кто доделает работу за меня. Хочу, чтобы ты это знала. Я верю в закон.
– Принято.
На другом конце двора Габриэль засовывает упакованную лопату в багажник полицейской машины и машет нам рукой.
Формально его начальник – Расти, но сейчас рядом я, и он вопросительно смотрит на меня.
– Похоже, кто-то очень хочет, чтобы ты его простила, – ухмыляется Габриэль. – Семейная ссора?
– О чем ты, черт побери? – угрюмо спрашиваю я.
– Ну же, такая добропорядочная баптистка, как ты, должна знать.
Непонимающе смотрю на него.
– Лопата. Евангелие от Матфея, глава восемнадцатая. Сколько раз прощать ближнему моему, согрешающему против меня? До семи ли раз? И ответил Иисус: «Не говорю тебе: до семи раз, но до седмижды семидесяти раз».
Ну конечно! 
Габриэль захлопывает багажник.
– Увидимся в участке, Расти.
– Он, конечно, тот еще баламут, но ум у него острый, – протяжно говорит Расти, выждав, пока Габриэль отъедет от дома.
– Мне он не нравится.
– Ну я так, для полноты картины. Поеду в участок, составлю протокол. Наша беседа все еще в силе, но давай не в участке. Шеф слегка нервничает из-за твоей связи с Уайаттом Брэнсоном. И рад, что ты в отпуске. Встретимся в обычном месте. Через час. Только ты, я и деревья.
  
Еду по ухабистой дороге в кромешной темноте – вторая поездка в парк за сутки.