Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Она тянется за бокалом, и под тонкой хлопковой блузой проступают очертания пистолета. Солнце стирает мелкие морщинки, но подсвечивает каждую седую прядь. Доктор выглядит минимум на шестьдесят. А ведь десять лет назад в журнальной статье о самых желанных женщинах Далласа утверждалось, что ей тридцать пять.
Она кладет ногу на ногу. Даже спустя столько лет я помню, что это значит. Собирается меня удивить. Заговорит первой.
– Не думай, что я забыла тебя, Одетта. И не сожалела, что не смогла в полной мере тебе помочь. Любопытно, что ты выбрала пойти в полицию. Вернулась в город, который чуть не сожрал тебя заживо. Никогда бы не подумала. Очень бы хотелось поговорить о том, что подтолкнуло тебя к такому решению.
– Я пришла не ради себя, – прямо говорю я. – А спросить…
Внутренний голос говорит: Подожди.
Переставь кресло, чтобы не щуриться от солнца.
Придвинься ближе.
Расслабься.
Не начинай сразу об отце.
В голове возникает образ Энджел, а еще – маленького мальчика, о котором я не вспоминала много лет.
– У вас в приемной сидел ребенок, который не разговаривал, – медленно произношу я. – Мальчик. Мы общались. Не словами. Играли в «виселицу». И в крестики-нолики. Ему нравилось… смотреть на мою ногу. У меня вопрос про него.
– Он связан с каким-нибудь расследованием? – Доктор поднимает руку. – Не отвечай. Я не имею права обсуждать пациентов, что нынешних, что бывших. Ты ведь знаешь.
– Дело не в нем самом, – упорствую я. – Я хочу понять, что заставляет ребенка замолчать.
Доктор издает хриплый смешок:
– Таких желающих – целая очередь. Как и все остальное, это зачастую загадка, все индивидуально. Зачем нужна я, Одетта? Есть книги. Тысячи других психологов, не на пенсии. Штука под названием «Интернет». Я сталкивалась с таким время от времени, но на звание эксперта в этой области не претендую.
Я пожимаю плечами:
– Вы специалист по трудным детям. Нужно, чтобы девочка-подросток заговорила, но она молчит.
– Слишком мало информации.
– Хорошо, это связано с расследованием, – говорю я осторожно. – Неизвестная девочка, которая молчит практически все время с тех пор, как ее нашли. Она получила… физическую травму. Нужно, чтобы она заговорила.
– Действительно нужно? Или это только твое желание?
– Иначе я не смогу защитить ее от того, что может произойти.
– Ты лучше остальных знаешь, как это бывает. То, что произойдет, нельзя представить. Просто нельзя – и все. Будущее никогда не соответствует нашим ожиданиям. – Последняя фраза прозвучала с горечью.
Не помню ее такой.
– Я здесь не ради себя, – повторяю я.
– Не верю. Но ладно, Одетта, подыграю. Девочка не проявляет эмоций? Не реагирует? Асоциальна?
– Нет. Очень умная. Понимающая. Все отражается у нее на лице. Постоянно оценивает окружающую обстановку. Хорошо ладит… с маленькими детьми.
– Как давно ты ее знаешь?
– Два дня.
– Ты говоришь, что она молчит почти все время. Значит, что-то все-таки сказала?
– Одно слово.
– Ты подталкиваешь ее к разговору?
– Да.
– Перестань. По моему опыту, дети замолкают не специально. Они отчаянно хотят говорить, но не могут. Большинство судит о таких детях по фильмам. Ганнибал Лектер в детстве видит, как его сестру убивают и съедают, и перестает говорить, чтобы сохранить свой мир. Парень из «Пятидесяти оттенков», Кристиан Грей, в очень раннем возрасте оказывается взаперти с умершей матерью. Бедные маленькие гаденыши, да? Но разве они могли вырасти другими? Представление о мутизме, избирательном мутизме, молчании как о форме протеста, – чушь собачья. В случае девочки рано делать выводы. Какое слово она произнесла?
– Одуванчик.
– И как выглядела после?
– Испуганной. Слегка сердитой. Будто ей больно слышать свой голос.
– Знаешь, чем это слово важно для нее?
– Ни малейшего понятия.
– Предлагаю вести дневник. Понаблюдай за ее телодвижениями и определи, какие темы, предметы, слова и звуки вызывают у нее эмоции. Узнай, есть ли определенные люди или предметы, с которыми она говорит. Ты сказала, что она любит детей, так что, возможно, ребенок. Собака. Говорящая штуковина от «Амазона» – «Алекса». Типичных случаев не бывает. Ребенок может свободно болтать с незнакомцами или с компьютером, но быть не в силах сказать ни слова самому любимому человеку.
Солнечный луч рассекает бутылку. Доктор Греко подливает золотистой жидкости в мой бокал, хотя он еще на четверть полон.
– Помню один ужасный случай. – От виски южный выговор стал еще протяжнее. – Не мой, коллеги. Мать пригрозила дочери утопить ее в ванне, если та раскроет кому-нибудь семейную тайну. И каждый раз, когда малышка слышала собственный голос, ее охватывал ужас. Ей казалось, что секрет выпрыгнет изо рта, как лягушка из пруда. И при каждой попытке заговорить девочка начинала давиться. Не могла дышать. Будто уже погрузилась в ванну, где мать пообещала ее утопить. Так она и замолчала. Навсегда.
Я и сама будто под водой. Солнце и спиртное устроили световое шоу, от которого кружится голова и тошнит.
– Что с ней случилось? – спрашиваю я.
– Зарезала родителей. Пока они спали. Но и после не заговорила. Не выдала тайну. Вообще ни единого слова больше не сказала. С присяжными и судьей ей не повезло. Отбывает пожизненное.
Доктор Греко перекатывает кубики льда в бокале – нервное, ритмичное позвякивание.
– Что на самом деле привело тебя сюда, Одетта? – В ее голосе неожиданно прорезаются стальные нотки – их я помню.
– Хочу узнать, почему мой отец хранил ваш номер телефона в ящике стола под замком, – импульсивно парирую я. – О чем вы с ним говорили и имеет ли это какое-то отношение к Труманелл.
– Тогда разговор будет очень коротким, – отвечает доктор. – Потому что твой отец больше мне не звонил.
Я вытираю собственную рвоту с черно-белого плиточного пола докторской ванной. Сколько раз она подливала мне из бутылки? Три? Четыре?
Попросила называть ее Энди. Не Андреа и не доктор Греко, но это как-то неправильно, слишком фамильярно. В какой-то момент разговор принял неожиданный оборот. Не помню, как я это допустила. Обрывки разговора всплывают в голове.
Я наговорила всякого.
Уайатт Брэнсон видит призрак сестры и точно знает, что сегодня на ней: золотые серьги-кольца или перламутровые гво́здики, лиловые шлепанцы или туфли с выпускного, алая помада или бесцветный бальзам для губ.
Папа засовывает ботинки в дальний угол шкафа.
Мои абсурдистские сны. Иисус с окровавленными ступнями сходит с картины на стол и велит мне не забывать, что Иуда предал Его поцелуем. Труманелл просыпается в стеклянном гробу и прижимает ярко-алые губы к крышке.
На балконе все так же ослепительно сияет солнце, вонзая в голову крошечные серебряные иголки. Доктора нет. Моего бокала и бутылки – тоже, на их месте ледяная бутылка колы. Голос доктора Греко – едва различимое бормотание из-за двери кабинета-библиотеки, которую я видела мельком по пути в ванную. Голос один. Логичные паузы. Говорит по телефону. Разве был звонок?
Мы по-прежнему одни в доме.
Беру бутылку; ледяная кола обжигает горло – жидкий кайф. Пять минут. Десять. Двадцать. Теперь все вокруг крутится не бешено, а плавно, как на карусели.
Цепляюсь взглядом за единственный предмет передо мной – изящную азиатскую вазу, оплетенную плющом. Так лучше.
Трогаю пальцем листик, чтобы убедиться, что он настоящий.
И замечаю.
Крошечную, едва различимую точку в самом центре изображения бирюзового павлина, распустившего хвост.
Камера.
Доктор меня записывала.
25Не прощаюсь. Выхожу из дома доктора полупьяная; горизонт накренился. Мне нельзя вести машину, но я еду, и все слова, что я не должна была говорить, тянутся за мной, как шлейф от грязного выхлопа. Где-то через час муторного пути домой в голове вырисовываются два вопроса.