Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Мы с малышкой выходим из кабинок одновременно. В зеркале наши лица одинаково бледны. Она указывает пальцем на мою туфлю. К подошве прилипли клочки туалетной бумаги. Улыбаюсь в знак благодарности.
Отлепляю один клочок, грязный. Потом другой. Не туалетная бумага. Две половинки номера телефона из ящика отца. Бумажка выпала из кармана джинсов, пока я переодевалась.
Кидаю ее в мусорное ведро.
  
Мою руки в холодной воде так долго, что они немеют.
Возвращаюсь в машину и только там набираю номер.
Сворачиваю в безлюдный, изрезанный оврагами район, посреди которого серебристой лентой вьется река Бразос [112].
Когда в трубке отозвались, меня будто пронзило током, и я нажала отбой. Голос Андреа Греко невозможно спутать ни с чьим другим: он неожиданно высокий для женщины, обладающей такой интеллектуальной мощью. Одно мелодичное «алло» тут же вернуло меня в синее кресло, в котором я сидела десять лет назад, ощущая пустоту в животе и глядя на небоскребы из окна.
Я не общалась со своим детским психотерапевтом с шестнадцати лет, когда ногти, изгрызенные до крови, болели не меньше, чем нога. Учитывая то, как прошла последняя встреча, поразительно, что отец оставлял за собой возможность ей позвонить, не говоря о том, чтобы хранить ее номер телефона в ящике стола с самыми сокровенными вещами.
Спустя четверть часа, немного погуглив, я набрала номер снова.
Разговор вышел коротким. Я сказала, что мне нужно с ней увидеться. Она продиктовала адрес дома где-то посреди гор, в двух часах езды отсюда, так, будто мы виделись на прошлой неделе.
Дом доктора вызывает то же пугающее ощущение, что и ее сеансы терапии когда-то: много стали, резкие перепады высот, непрозрачные стекла, открытые обзорные площадки. И что будет в итоге – непонятно.
Доктор стоит на террасе и внимательно наблюдает за тем, как мой пикап останавливается, хрустя колесами по гравию. Распущенные волосы растрепаны. И вот она осторожно спускается по лестнице с крутыми поворотами.
Нет больше туфель-лодочек от «Прада». Сшитых на заказ деловых костюмов, чтобы вписываться в общество именитых мужчин-психологов. Пышных укладок, чтобы производить впечатление на присяжных, которым больше нравятся «ухоженные» техасские женщины.
Деловые брючные костюмы, очки с тонкой черной оправой в стиле доброжелательной телеведущей-интеллектуалки, диплом Брауновского университета [113] – все это, по ее словам, было защитной броней.
– Она нужна каждому, – заверяла меня доктор. – Выясним, какая подойдет тебе.
И какая ирония: два года назад она покинула свой угловой кабинет в далласском небоскребе, откуда люди внизу казались букашками, и сама стала букашкой посреди пустынного пространства.
Дорого заплатила за то, что участвовала в рассмотрении скандальных дел, связанных с детьми.
Из интернета я узнала, что доктор была помешана на запретительных предписаниях.
Родители-садисты, против которых она свидетельствовала в суде. Подросток-психопат, пытавшийся переехать ее на мотоцикле. Преследователь, который слал ей любовные письма с сердечками, раскрашенными кровью. Бывший муж, который развлекался тем, что в ее отсутствие тайком пробирался к ней домой в Тертл-Крик [114] и передвигал там мебель.
В интервью она сказала, что оставила работу, чтобы написать книгу.
Интересно, кем я кажусь ей, выходя из машины с оголенным протезом, – этакий черный паук на фоне скал и неба. Убийцей из апокалиптического триллера?
Доктор делает шаг на последнюю ступеньку, и тонкая хлопковая блуза надувается пузырем над потертыми джинсами. По-прежнему носит с собой пистолет?
Один раз я мельком углядела сверхкомпактный револьвер. У нее на поясе. Она искала на полке в кабинете перевод древнеиндийской поэмы о Вишпале, царице-воительнице, которая лишилась ноги в бою, но продолжила участвовать в битвах с железной конечностью.
– Все это сказки, – сердито бросила я тогда. – Никто бы не смог ходить с тяжелой железной ногой, не говоря уже о том, чтобы бегать. В те времена никто не считал, что женщина способна сражаться. Да и сейчас тоже.
– Поэма о Вишпале – первое письменное упоминание о протезе в мировой истории, – ответила доктор. – Тысячи лет назад. – Она села рядом со мной на кушетку и положила ладонь на неприкосновенную территорию: остаток ноги выше колена. Я это запомнила, потому что больше никто так не делал. – Задумайся, – говорила доктор. – Рыцари носили тяжеленные железные доспехи. Требовалось вдвое больше сил, чтобы ходить в таком облачении, не говоря о том, чтобы сражаться не на жизнь, а на смерть. Современный солдат в Афганистане носит на спине груз весом несколько десятков килограммов, причем в жестких условиях пустыни. Но он это делает. Твоя новая нога ощущается как тяжесть, но сколько она весит? Чуть больше двух килограммов? Многое из того, что кажется невозможным, на самом деле реально, Одетта. Разница между пациентами, которые борются вопреки всему, и теми, кто – нет, сводится к какому-то внутреннему качеству, которое нельзя описать словами. Ты сама определяешь свою жизнь.
Поднимайся, черт возьми! И не ной. По сути, это она говорила на втором сеансе. Отцу бы точно понравилось. А весь следующий месяц она неустанно применяла ко мне ДПДГ [115] (десенсибилизацию и проработку через движения глаз).
Доктор водила синим карандашом из стороны в сторону, а я следила за ним взглядом. Закрывала глаза и слушала, как она ногтем стучит по стеклу (тук-тук-тук).
Что было дальше, что было дальше, что было дальше? Что чувствуешь, что чувствуешь, что чувствуешь? Почему, почему, почему? Доктор обещала, что, если прокрутить в голове свое страшное кино много-много раз, оно перестанет напоминать черновой монтаж и превратится в старый фильм, виденный сотни раз. И в конце концов я смогу пересказать его содержание, не чувствуя себя при этом так, будто меня пропустили через молотилку.
Только вот я каждый раз выходила из ее кабинета с красными глазами и совершенно измочаленная.
На следующий день после седьмого сеанса я услышала, как мой отец говорит ей по телефону: «Вы калечите ее морально. Что, черт побери, вы пытаетесь из нее вытянуть?»
Больше он меня к ней не повез.
Я всегда думала: а что было бы, если бы я посмотрела свое кино вместе с ней еще раз? Два раза? Три? Что успела бы разглядеть в тот миг, когда Уайатт приоткрыл дверь? Смогла бы назвать номер седана, стоявшего в темноте у сарая? Доктор уверяла и меня, и отца, что это не гипноз.
Всегда считала, что я что-то знаю? 
Верила, что я как-то замешана в убийстве Труманелл? 
Этот червячок гложет меня до сих пор. Я день и ночь думаю: а вдруг у всех за улыбками и дежурными фразами скрывается подозрение, что я чего-то недоговариваю?
24
С «Джонни Уокером» проще начинать дерьмовые разговоры. Доктор Греко налила в бокалы виски на два пальца. Сейчас откинется на спинку кресла и будет ждать. Как всегда.
Мы сидим на балконе, который так далеко выступает над каменистым обрывом, что голова кружится. Не могу отделаться от ощущения, что стоит чуть громче поставить бокал на стол – и половина дома рухнет в пропасть вместе с нами.
Бутылка виски стояла на месте, а кресло смотрело на жгучее лимонное солнце еще до того, как я подъехала к дому. Второе кресло – на приличном расстоянии от моего: признак закономерного недоверия роду человеческому.
  
Поздоровавшись, доктор первым делом спросила, служу ли я еще в полиции. Затем – есть ли оружие. Я медленно повернулась на месте, вытянув руки. Доктор внимательно оглядела мой обтягивающий спортивный костюм, под которым ничего не утаишь. Я кивнула на свою машину – хранилище моего скромного арсенала. Похоже, это ее успокоило.