Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Солнце аккуратно улеглось в свою нору. Очертания машины еле видны в темноте. Колючая проволока будто исчезла. Запыхавшись, останавливаюсь прямо возле крошечных шипов.
Дьявольское вервие. Так дядя в своих проповедях называл колючую проволоку – коварное зло, почти невидимое, пока на него не наткнешься. Освенцим, Дахау, Бухенвальд – самые красноречивые свидетельства людской склонности к пороку.
  
Легко преодолеваю проволочную преграду. Она и близко не сравнится с теми, на которых я испытывала искусственную ногу. Никто не ожидает от меня проворства – преимущества для копа. В девяти случаях из десяти преступники целятся в протез. Но чтобы на самом деле меня ранить, надо целиться в здоровую ногу. Без нее – игра окончена.
Уайатта не видно в окне. Шоссе, по которому еще час назад все отчаянно куда-то спешили, уже засыпает.
– Ты кого убила? – доносится из темноты.
Хватаюсь за пистолет. Уайатт вышел из машины. Стоит рядом со мной. Лица в темноте не видно. Но я едва ли не чувствую вкус его мятной жвачки.
– Боже мой, Уайатт, – говорю я дрожащим голосом. – Предупреждать надо. Птицу я убила. Очень злую.
– Как скажешь, – отзывается Уайатт. – Ты коп. Копы решают всё. Поехали. Труманелл будет волноваться. Я не предупредил, что уеду так надолго.
Лучше бы не говорил ничего, кроме «Поехали». Имя Труманелл упало в пустоту, как бездумно зажженная спичка.
– Ты издеваешься? – говорю я тихо, еле сдерживаясь, чтобы не заорать.
– То есть? Это ты издеваешься!
– Прикалываешься надо мной? Насчет этого места, одуванчиков, Труманелл? Ты что, серьезно веришь, что она присутствует наяву? Собирает цветы, моет посуду, ходит с распущенными волосами, поет Адель, вольная как птица, цитирует чертова Шекспира и мистера Роджерса [94], чтобы ты не покончил с собой и не ушел к ней?
– Не назвал бы я ее вольной птицей, – помолчав, говорит Уайатт.
В темноте вскрикивает пересмешник. Перепутал день с ночью. Или предупреждает остальных птиц, что рядом убийца.
Уайатт подходит ближе. Пространство будто схлопывается по сторонам. Остается лишь расстояние между нами. Меня поражает его лицо, как и всегда.
Я вижу тень Труманелл. Тот самый взгляд, который делает тебя королевой городка независимо от твоего происхождения.
– Спроси то, что всегда хотела, – говорит Уайатт. – Я убил Тру или нет.
И тут он исчезает в ослепительном белом свете.
10
Невесть откуда взявшаяся фура рвет разметку и проносится слишком близко; волной воздуха меня отшвыривает, словно бумажную куклу. Уайатт подхватывает меня на краю обочины. И я уже не впервые осознаю, что мне страшно и в его объятиях, и без них.
Когда знаешь парня с детства – это связь на каком-то глубинном уровне. В голове мелькают картинки из прошлого, будто они – последнее, что я вижу в жизни. Серьезное личико Уайатта на фотографии нашей детсадовской группы. Записка, которую Уайатт-подросток вручил мне на похоронах моей матери. А вот он распевает «Лондонских оборотней» [95] за рулем грузовика и «О, благодать!» [96] в церкви, одинаково не попадая в ноты. Прыжок и победный пас на футбольном поле. Мы вдвоем в озере: мои ногти сияют бирюзовым лаком на его мокрой коже.
Фура давно умчалась, не ведая о том, что чуть не подтолкнула меня к окончательному поражению. Я все так же стою, зарывшись лицом в плечо Уайатта. Его рука гладит меня по спине, опускается на бедро. Старое, хорошо знакомое чувство, что мы одни в целом мире. Вина, желание, адреналин сливаются в гремучую смесь. Из-под кожи будто рвутся сотни пчел.
Уайатт отстраняется первым. Велит сесть в машину и вдохнуть поглубже. Говорит, что сам поведет. Резко выворачивает на шоссе, а я не понимаю, когда успела стать человеком, который допустил мысль: раз мы целовались детьми, то это не будет считаться изменой, что все уже предрешено где-то во времени и пространстве. Почему позволила вспышке страха вернуть нас к прежнему распределению ролей, в котором всем рулит Уайатт?
Он гонит вперед, обхватив руль сверху одной рукой и врубив попсовую песню, которую терпеть не может. Это означает, что обсуждать случившееся мы не будем. Уайатт всегда был немногословен, разговорчивость в нем просыпается, лишь когда он что-то замышляет. Как-то раз сказал, что «лишние слова скрывают ложь».
Я опускаю стекло и погружаюсь в созерцание бегущей дороги, которая однажды чуть не поглотила меня целиком.
Мне снова шестнадцать. Ноги здоровые. Трава щекочет колени.
Набираю в рот побольше воздуха и дую что есть силы. Сотни пушинок-вертолетиков взмывают в воздух, готовые расплодиться повсюду, как кролики. Уайатт не смотрит на меня, а, как всегда, настороженно оглядывает окрестности.
Осталась одна неподдающаяся пушинка, как последний несговорчивый присяжный в суде. Хочу, чтобы Уайатт любил меня всегда. Дую снова, хотя уже проиграла.
Пушинка дрожит. Но не отрывается. Ответ ясен. Желание не исполнится.
Тут Уайатт оборачивается, видит пушинку и сердито выхватывает у меня стебель.
Так и не знаю почему.
Снова принимаюсь смотреть в окно – не хочу ничего вспоминать.
В свете фар окна в доме Брэнсонов кажутся непроницаемо-черными прогалами глаз. Уайатт глушит мотор, выскальзывает из машины и закрывает дверцу. Пытаюсь в полутьме разглядеть, куда он идет. Свет в доме не загорается.
Вздрагиваю от резкого стука в окно. Уайатт. Он держит что-то в руке и жестикулирует.
Хочет, чтобы я опустила стекло. Опускаю наполовину.
Уайатт просовывает мне бумажный пакет:
– Энджел оставила. Давай попрощаемся, Одетта. Окончательно.
– Что за хрень у тебя с одуванчиками? – вырывается у меня.
– Прощай, Одетта. – Уайатт растворяется в темноте.
В ярости распахиваю дверцу. Не ему решать.
– Ты убил Труманелл? – ору я. – И отца? Что ты собирался сделать с Энджел?
Ответа я не ожидаю. Перебираюсь на водительское место и захлопываю дверцу. Звук отдается в животе, как когда мы хлопали дверьми, ссорясь по гораздо менее значительным поводам, чем убийство.
Сжимаю руль. Мотор не завожу. Жду, когда в доме загорится свет, потому что так поступают воспитанные жители маленьких городков, подвозя кого-нибудь домой.
Пять минут. Десять. Пятнадцать.
Все та же чернота.
С ним все нормально? 
А со мной? 
Беру пакет с пассажирского сиденья. Достаю оттуда шарф. Дешевые пайетки поблескивают, словно раскаленные угольки.
Золотые блестки. Каждая четвертая отвалилась. Вспоминаю Энджел с голубым шарфом, стоящую в дверях у Мэгги. Я знаю, почему она его повязала, и от этого больно.
Этот шарфик – как те мини-юбки, которые я так никогда и не надела. Нащупываю этикетку на обратной стороне из черного полиэстера. Стерлась до нечитаемости. А что я ожидала найти? Имя, написанное маркером? Адрес?
Окна дома наконец-то вспыхивают желтым, одно за другим. Минута, две – и оба этажа залиты светом, будто некое происшествие перебудило всех обитателей. Каждый коп знает: слишком много света – тоже тревожный знак.
Уайатт обошел все комнаты? Повключал везде свет? Звал Труманелл? Думаю о том, что замкнутый мальчишка, делавший вид, будто не живет в постоянном ужасе, стал столь же загадочным мужчиной, который лишился всего, включая меня, возможно и разума, а ведь ничего из этого не должно было случиться.
  
Щеки пылают; душа полна решимости.
Я больше не пассажир в его жизни.
Я – водитель в своей.
Что бы там ни думал Уайатт, наша история не закончена.
11
Мои пальцы на мгновение задерживаются на лице Труманелл.
У местных копов есть негласный ритуал – заходя в участок, слегка провести рукой по ее портрету, будто пропавшая любимица города приносит удачу.