Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

– Не чувствуй себя ответственной за Труманелл с Уайаттом, за меня и даже за эту девочку, – полушепотом говорит Мэгги. – Этот город должен был спасти Труманелл. Наши отцы должны были ее спасти. Ведь все знали, что в доме творится что-то неладное. Даже я, хотя была маленькой. Ты тоже была еще ребенком. Дело в людях, которым стало скучно жить и захотелось кому-то что-то доказать, и в бывшем бойфренде, про которого всегда, всю жизнь думалось: «В тихом омуте черти водятся». Ты ничего не должна ни ему, ни этому городу. – Помолчав, Мэгги добавляет: – Я боюсь за тебя. Пожалуйста, будь осторожна.
  
– Разве я только что не прослушала пламенную речь о необходимости рисковать?
Я заключаю Мэгги в крепкие объятия. Не хочу, чтобы она видела мое лицо, потому что никто больше не умеет так точно читать мысли по его выражению. А думаю я о том, что есть большая разница между просчитанным риском, о котором говорит Мэгги, и дерганьем черта за хвост. Пять лет поисков и топтания на месте, и все ради чего?
Энджел вскидывает голову.
Интересно, много ли она слышала из нашего разговора, если вообще спала.
За ужином ее взгляд был непроницаемым. Теперь же в глазу, как в глубоком зеленом озере, плещутся страх и мольба. Она и не представляет, как сильно она растревожила мои чувства к Уайатту. И воодушевила на дальнейшие поиски Труманелл.
– Я вернусь, – шепчу я ей. – Обещаю.
9
Уайатт отсасывает кровь из ранки на большом пальце.
– Порез закровил, – ворчит он.
Стою, уставившись на ровное поле, и думаю, не этим ли пальцем он оставил синяк на шее девушки из теледокументалки. По дороге я спросила его об этом напрямую. Он ответил, что не ожидал услышать от меня подобную хрень.
Уайатт не солгал про Энджел и одуванчики. Вот они, увядшие цветы, выложенные аккуратным овалом и напоминающие крошечных куколок с пушистыми шевелюрами. Меня пробирает дрожь, что странно для открытого пространства в июле, пусть даже солнце наполовину село. Контур «магического круга» нарушен отпечатком подошвы. Прикидываю на глаз, не от ботинка ли Уайатта.
Пастбище, небо, проволока. Пастбище, небо, проволока. Напишите эти три слова сто тысяч раз, и станет ясно, что чувствуешь на этом отрезке техасской автомагистрали, который фермеры-старожилы называют Плоское Брюхо, а дальнобойщики – Сонное шоссе, потому что он вгоняет их в транс.
Тем не менее Уайатт довольно быстро скомандовал остановиться.
Сказал, мне повезло, что Труманелл пометила нужное место. Выскочил из грузовика и достал из колючей проволоки клочок бумаги. Без объяснений сунул его в карман, а потом раздвинул особо острую проволоку с двойным витком. Он сто раз проделывал это для меня, но сейчас я впервые задумалась: вернусь ли?
Ранка больше не кровит, и теперь он потирает руку. Нервничает. Оглядываюсь на дорогу – ревущее, неистовое море большегрузов. До него не меньше полусотни ярдов. Чудо, что Уайатт вообще заметил Энджел. Не странное ли везение?
Энджел не раздвинула бы проволоку сама и не подлезла бы под нее, не изранившись. Нужны годы практики. И что-нибудь поплотнее тоненького сарафана. Значит, пришла с другого конца поля. Или ее принесли.
Взгляд останавливается на одинокой рощице в западной части поля. Возможно, на нас смотрят деревья. И телеграфные столбы. В наши дни техасские фермеры следят за пастбищами с помощью дронов и камер ночного видения, подобно охране стоянок у торговых центров.
Владельцы ранчо знают, что весь этот зной, небо и пустынные пространства сводят с ума даже самых стойких, – все живое под этим солнцем ищет место, где можно оторваться. Койоты, охотящиеся на жеребят, фрики с пулеметами, молодежь, жаждущая выпить, потрахаться и поиграть в «завали корову» [93].
На одной из камер может быть Энджел.
– Брось мне ключи. – Уайатт нетерпеливо протягивает руку. – Пойду в машину. Я сделал, как ты просила. Привез тебя сюда. Что так смотришь? Думаешь, смоюсь?
Неохотно кидаю ключи. Не знаю, что хуже – осматривать местность в одиночку или с Уайаттом, стоящим над душой.
– Возможно, ждать придется долго, – говорю я.
– Десять лет это делаю. С чего бы перестать?
Провожаю взглядом его огромную фигуру, пока она наконец не оказывается по другую сторону ограды.
Затем достаю телефон и принимаюсь фотографировать.
На экране круг из одуванчиков кажется очертаниями небольшой могилы. Муравьи спускаются в черные земляные трещины, будто шахтеры в забой. Внимательно рассматриваю отпечаток подошвы. Затем отступаю и делаю панорамный снимок заграждения и поля.
Обыскиваю квадрат за квадратом и постепенно захожу в густую траву, столь высокую, что оживает одна из детских фобий: потеряться в траве, как в море, только здесь вместо воды безжалостное солнце.
Насекомые неистово трут лапками о крылья, издавая пронзительный стрекот. У меня на ноге начинает трещать цикада; я содрогаюсь, как тогда, когда мальчишка впервые засунул мне такую за шиворот. Смахиваю цикаду и раздвигаю траву до корней, выискивая то, что одновременно хочу и боюсь обнаружить.
Рюкзак, туфля, телефон, искусственный глаз Энджел с серийным номером, отпечаток пальца, по которому можно установить, откуда она. Невидящие глаза в разлагающейся человеческой плоти, мутные, как небо, что смотрит на них сверху. Любой признак того, что Уайатт наткнулся на место убийства. Или сделал его таковым.
Выбираюсь из травы. Нужно не меньше сотни копов, чтобы как следует все обыскать в удушливом зное под тлеющим небом. Оглядываюсь на пикап, жалея, что выбрала для тонировки стекол слишком темный цвет. Наружу прорывается грохот хард-рока. Уайатт всегда любил врубить кондиционер и музыку на полную мощность.
Мне не по себе оттого, что он все это время ни в чем не идет мне навстречу. Нарушил мое распоряжение оставаться в доме. Его пикапа не было на месте. Я подумала, что Уайатт скрылся. Спустя полчаса я нашла его на западном пастбище, где он ремонтировал столбик ограды, и еще пятнадцать минут уговаривала сесть в машину. Он явно был не рад, что я вообще стою на его земле. И сейчас всем видом показывает, что и здесь он тоже находиться не хочет.
Небо вот-вот оставит меня без света. Раздумываю, не лучше ли вернуться в машину. Потом иду к деревьям, огибая одуванчики. Уайатт играл с Труманелл в игры с полевыми цветами. Неужели разыграл одну перед девочкой?
С одуванчиками у него проблема. Точнее, у меня, если быть объективным копом. Уайатт никогда не объяснял, почему испытывает к ним такое отвращение. Сейчас этот факт говорит скорее в его пользу. Преодолел отвращение, чтобы спасти девочку.
За дубами какое-то движение. Ворона терзает что-то на земле. Всегда побаивалась ворон, еще с тех пор, как отец сказал, что они запоминают лица.
Отсюда не слышно музыку Уайатта, но культя пульсирует будто в такт с ней.
Живот сводит от мысли, что за дубами может быть еще девочка, которой повезло меньше. Достаю пистолет. Ускоряю шаг.
Немного не дойдя до деревьев, выдаю ужин на землю.
За дубами не человеческие останки.
Две вороны. Одна дохлая. Другая с ней совокупляется.
Я слышала, что вороны спариваются с мертвыми сородичами. Вечные извращенцы, как и люди. Древние египтяне оставляли самых красивых и высокородных покойниц разлагаться на солнце перед захоронением, чтобы никто над ними не надругался.
Объяснения этому нет.
Целюсь в машущие крылья. Выстрел. От грохота насекомые замолкают. Когда они опомнятся, их будет ждать кровавый пир.
Осторожно пробираюсь обратно. В середине одуванчикового круга неуклюже опускаюсь на колени и делаю то, чего не делала десять лет, с тех самых пор, как Бог не до конца внял мольбе шестнадцатилетней девочки о помощи на ночной дороге.
  
Молюсь.
О том, чтобы Труманелл не оставили гнить в поле, как древнеегипетскую царицу.
И о том, чтобы первой выйти на преследователя Энджел, если он есть.