Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

– Север – неблагоприятное направление в китайских предсказаниях судьбы, – продолжаю я, не обращая внимания на его тон. – Северо-запад, где расположена звезда Алькаид, хуже всего. Если бы моя мама предсказывала твою судьбу, она посоветовала бы тебе никогда, ни при каких условиях не направлять пистолет на северо-запад.
– Я готов был простить тебе все, пока ты не начала указывать техасскому копу, куда ему направлять пистолет.
  
– Многие охотники и воины не чурались следовать этому совету – ни в коем случае не направлять оружие в сторону Алькаида. В Средние века у астрологов она считалась одной из самых могущественных звезд. Моя мама думала, это была… магия.
– Ты ждешь, что я в это поверю?
– Я жду, что ты начнешь учитывать не только самое очевидное. Между мифом и правдой тонкая грань, детектив Шарп. Между совпадением и замыслом. И в этом мы с Буббой Ганзом сходимся. Хочешь узнать меня получше? Правда хочешь? Всю жизнь во мне боролись моя вера в науку и то, что мама называла даром. Но я не всегда готова признавать, что эти две силы в моей голове подпитывают друг друга. Воображение дано нам, чтобы расширять миры, а наука – чтобы находить подтверждения нашим открытиям. Они вовсе не исключают друг друга.
Как всегда, вслух я говорю более резко и страстно, чем про себя. Возможно, с Шарпом я зашла слишком далеко, но с каждым шагом почва становится тверже. Я хочу найти пропавшую девочку, и, если для этого придется обнажить перед ним свою уязвимость, так тому и быть.
Я очень хочу до него достучаться.
– Вижу, тебе довелось повидать ужасные вещи. Принимать чудовищные решения. Я это понимаю. Я пыталась примириться с тем, что Вселенная хищна и порочна, как наверху, так и внизу. Умирающие звезды взрывались, образуя чудесную материю, создавшую человечество. Роды – это кровавая драма, когда женщина рвется на части, выталкивая из себя дитя. Алчные черные дыры пожирают звезды, которые встречаются у них на пути, – и поэтому на Земле гибнут принцесса Диана и Мэрилин Монро – и рождаются мифы. Я не сомневаюсь, что созвездия, которых мы пока не видим, когда-нибудь назовут в их честь, и наши потомки удивятся тому, как мы воспринимали реальность.
– Это угнетает, но… есть в этом своя красота, – бормочет он.
– И это то, чего мы хотим? – восклицаю я. – То, что мы хотим видеть? Дети смотрят на небо, и им говорят, что Большой Ковш – это чаша для хранения воды. Но древние арабы верили, что Большой Ковш – это погребальная процессия, а звезды, из которых он состоит, образуют гроб. Алькаид, Мицар и Алиот – звезды на ручке Ковша – это плакальщицы. Или дочери у гроба, если точнее.
– Дочерей угробят?
– Дочери у гроба. У саркофага. Погребальных носилок.
– Ты разрушаешь мое представление о Большом Ковше. А какую версию ты рассказала бы маленькой Лиззи?
– Дети заслуживают того, чтобы оставаться невинными как можно дольше. – В моем голосе тоска. По Уиллу. – Я сказала бы Лиззи испить из золотой чаши. Сказала бы, что она под защитой звезды Алькаид. Но это было бы ложью.
– Похоже, ты передумала, Рыжая, – говорит Шарп. – Подстраховываешься на случай, если Лиззи с нами больше нет?
– Не знаю. – Наверху мой голос кажется жалким и потерянным. – Я думала, что сумею. Думала, что знаю.
– Поэтому болтала на лестнице про русалочьи хвосты?
Его непробиваемое недоверие опять возводит между нами стену.
Мне снова десять, я снова на Голубом хребте, и толпа кричит на меня с берега водопада Миднайт-Хоул. Ведьма, ведьма, ведьма.
Тень за спиной заставляет меня вжать голову в плечи.
– И что с тобой теперь делать? – говорит он. – Думал провести небольшую экскурсию по дому, чтобы тебе было сподручнее помахать белым флагом.
Неожиданный порыв ветра толкает меня к краю крыши. Шарп резко сгибается, словно я удерживаю его на поводке. Его дыхание щекочет мне ухо, когда он подтягивает меня назад. Несколько секунд он не выпускает меня из объятий, дольше, чем это необходимо. Его лицо, всего в нескольких дюймах, непроницаемо. Надеюсь, мое тоже. Всякий раз, когда он ко мне прикасается, я чувствую то, чего не хочу чувствовать. Страх. Темное, необъяснимое влечение.
Я отступаю на шаг назад.
– Мне кажется, с нами на крыше есть кто-то еще, – говорю я тихо. – Твой персональный призрак.
– Пожалуй, на сегодня с меня хватит, Рыжая.
Небо начинает плеваться дождем. Я поднимаю глаза. Марс и Венера пропали.
– Я не про Лиззи говорю. – Я продолжаю настаивать, и первая тяжелая капля шлепается мне на щеку. – Про другую пропавшую девушку. Хозяйку браслета с подвесками в листьях – на том снимке, который якобы случайно оказался среди колоды, которую ты разложил в участке, как кровавый пасьянс.
Я жду ответа. Его нет.
– Не переживай. – Я сдерживаю сарказм. – Я же не говорю, что она сейчас рядом с нами на крыше. И я верю, что ты хочешь раскрыть дело Лиззи. Но ты постоянно думаешь о той, другой девушке.
– Ты придаешь слишком большое значение небрежности детектива, который передал мне эти фотографии.
Его спокойствие меня пугает.
– Я думаю, ты держишь этот снимок на всякий случай, вдруг найдется кто-нибудь знающий. Не нужно обладать особым даром, чтобы разгадать твою реакцию, когда я выбрала эту фотографию. Ты же сотни раз смешивал ее с другими? И выкладывал перед подозреваемыми в преступлениях. Перед твоими студентами. Коллегами. Но первой заметила я. И поэтому сейчас мы стоим на крыше и проверяем на Лиззи мои теории, в которые ты не веришь.
Меня несет.
– Ты мог бы сказать своему боссу, что я ненормальная. Шарлатанка, из-за которой работа полиции получила нежелательную огласку. Мог бы убедить Майка отпустить меня, особенно под верещание Буббы Ганза. Мог бы сам от меня отступиться. Но эта таинственная девушка заставляет тебя задуматься, а вдруг я что-то знаю? Но ты сомневаешься.
Вся эта тирада – риск. Потому что я тоже сомневаюсь.
Шарп выключил фонарик. Нас разделяют несколько дюймов. Волосы начинают хлестать меня по лицу. Капли становятся все настойчивее. Деревья внизу раскачиваются, вступая в беседу.
– Спускаемся с крыши, – командует Шарп.
– Я понимаю, как сильно тебе хочется считать меня сумасшедшей, – говорю я тихо, – но какая-то часть внутри тебя сомневается. Боится меня. Потому что не приведи Господь, чтобы Бог существовал и я что-то видела сквозь крохотную дырочку.
Внезапно какой-то звук заставляет нас вздрогнуть. Мелодичный. Диссонирующий. Почти одновременно мы оборачиваемся.
Колокольчики «музыки ветра» на соседском крыльце взмывают в воздух. Так сказала бы моя сестра.
Феи выбивают чечетку на железных перилах. Вероятно, так объяснила бы мама.
Что сказать мне? Я молчу. Но когда закрываю глаза, девушка без лица яростно звенит браслетом.
Шарп наклоняется вперед, борясь с ветром, поднимает крышку люка. Я надеюсь, что лунный свет перережет лицо, обнажив его тайну, но и луна, и Шарп скрываются во тьме.
Я снова в буфетной, стою на коленях. Град бьет по треснувшим окнам. Кости дома ноют.
Шарп не проронил ни слова, пока раскладывал лестницу, чтобы я могла спуститься. На этот раз я преодолеваю три коридора и две лестницы впереди на манер заключенной. На кухне он объявляет, что пришло время общественных работ.
В зубах у него зажат гвоздь. У меня в ладони еще дюжина.
Шарп аккуратно приколачивает кусок фанеры с внутренней стороны собачьей дверцы. Пока он искал фанеру на заднем дворе, а молоток на полке, я обшаривала пол в поисках гвоздей, которых тут немало.
  
– И пусть Соломоны предъявляют мне иск за материальный ущерб, – мрачно замечает он. – Я все равно заколочу эту чертову дверцу. А Лиззи пусть разбивает окно, чтобы проникнуть в дом. Она будет не первой.
Я подаю гвозди один за другим, как прилежная медсестра. С каждым ударом его молотка внутри у меня все подпрыгивает.
В его руках нет мягкости, в движениях – аккуратности, он совершенно уверен в себе. Он создает, и он же разрушает, в этом нет никаких сомнений. А я хочу увидеть маленького мальчика, которым он был когда-то, но не могу его вызвать. Начинал ли он с наблюдений за сложным поведением муравьев? Знаете, когда дети топчут муравейники, чтобы посмотреть, как муравьи копошатся, и беспечно поджигают их спичками?