Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Шерсть у него цвета оранжевого песка, на морде она чуть темнее, а на лапах – белые носочки, прямо как у Джима, который вечно носил носки, даже с сандалиями. Он почти девяносто сантиметров в холке, больше, чем другие особи его вида, и длиннее, а стоячие уши делают его похожим на динго, отчего местные его слегка побаиваются. Но несмотря на то, что чужим он часто показывает свой жуткий оскал, со мной он так не поступал ни разу.
– Пошли, Мэтч. – Я кладу два пальца – большой и указательный – в рот и громко присвистываю. Этому научил меня один из парней, австралиец с фигурой серфера, соломенными волосами и ненасытным сексуальным аппетитом. Всякий раз, вспоминая о нем, я улыбаюсь, а вот имени его припомнить не могу.
Зашагав рядом, как верный солдат, Мэтч не выпускает меня из виду. Мы идем в уютном молчании вдоль пляжа, прямиком к дому. Мэтч нюхает водоросли и ракушки и мочит лапы в набегающей волне, тогда как я держусь от волны подальше, хотя, глядя на нее, уже давно не вспоминаю Маркуса. Белый след самолета давно исчез в небе, и оно снова стало голубым и чистым, как сапфир, добычей которых славится Шри-Ланка; один из местных камней носила на безымянном пальце в свадебном кольце принцесса Диана. Белый горячий песок собирается вокруг ног, а воздух пахнет кокосами. Вот они – признаки жизни, эти запахи и звуки, которые сделали этот остров моим домом.
Мы проходим мимо навязчивого рыбака, что возит туристов на своей лодке, но туристы его старательно избегают – к их же благу, ей-богу. Он машет нам рукой и дает мне воздушное пять. Однажды он сказал мне, что принадлежит к низшей ланкийской касте батгама, но я горжусь тем, что с ним знакома. А вот Мэтч не желает иметь с ним дела и трусит к сидящей на пляже леди, что продает сари туристам ближайших отелей. Он приветственно лижет ей руку. Кишини весь день проводит на пляже, продавая товары. Ей нельзя заходить на территорию гостиницы, и она зазывает богатых женщин, идущих мимо нее по пляжу. Это сложная работа, ведь температура воздуха днем редко опускается ниже тридцати градусов.
Мэтч настораживает уши и утробно рычит – он заметил впереди свору бродячих собак, играющих на песке. Но мне не страшно, ведь я знаю, что Мэтч всегда рядом, несмотря ни на что. Он никуда не уйдет. Почему я так уверена? Потому что из миллиона созданий на этом острове – местных, туристов и прочих – он выбрал меня. Я его вторая половинка.
Джулия Хиберлин
Ночь тебя найдет
Посвящается Ронде Роби, сверхновой
Как ни совершенно крыло птицы, оно никогда не смогло бы поднять ее ввысь, не опираясь на воздух. Факты – это воздух ученого.
Практически каждый важный шаг или решение, которое Рейганы принимали во время моего пребывания на посту главы администрации Белого дома, они заранее согласовывали с женщиной из Сан-Франциско, которая составляла гороскопы, дабы убедиться, что планеты благоприятствуют задуманному.
Julia Heaberlin
Night Will Find You
Copyright © 2023 by Julia Heaberlin
© М. В. Клеветенко, перевод, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025
Издательство Азбука®
Пролог
Ступени были слишком крутыми для девочки, которая по стеночке спускалась в подвал. Перил не было, только отвесный обрыв во тьму и бетонный пол внизу, о который я расшиблась бы.
Все, что от меня требовалось, – вытащить белье из дребезжащей стиральной машины у подножия лестницы и, цепляясь за стенку, подняться обратно.
Мне ни в коем случае нельзя было исследовать сокровенный и жутковатый хаос подвала или черную книжицу размером примерно восемь на десять и толщиной в два дюйма, которая закрывалась на защелку. Щелчок эхом отразился от заросших плесенью стен, когда я ее открыла.
Нельзя сказать, что в детстве я отличалась особой храбростью. Боялась американских горок, делать сальто назад, фильмов ужасов и даже стены за кроватью. Ночью, когда мама выключала свет, я стучала по стене кулаком, чтобы убедиться в ее прочности. Сестра сдала меня, и мама ограничила мои упражнения пятьюдесятью ударами – немало, но мне не хватало. Я была уверена, что рано или поздно во сне просочусь сквозь стену, и никто не узнает, куда меня забросило.
И все же несколько раз, когда я оставалась дома одна, а стиральная машина замолкала, я открывала дверцу из кухни на лестницу и спускалась, рискуя свернуть шею.
Я поднимала фонарик с верхней ступени. Сердце выпрыгивало из груди. Легкие заполняли запахи земли и гнили. Я кралась сквозь подземный мир, вырубленный в склоне хребта Вирджиния, в полной уверенности, что это и есть та самая преисподняя, о которой любят упоминать взрослые. Трещина от удара молнии в грязном бетонном полу наглядно свидетельствовала, как отчаянно колотили в пол проклятые души, пытаясь вылезти наружу.
Я пробиралась в центр подвала, осторожно переступив трещину. Вставала на цыпочки и рукой болтала над головой, пока не чувствовала щекотное касание лески, свисавшей с потолка.
Я тянула за нее, голая лампочка рассеивала тени, и мне казалось, будто я нахожусь в голове у мамы. Именно здесь она писала портреты и цветные кляксы на деревянных мольбертах, чистила объективы и свой пистолет, здесь люди, подобно призракам, проявлялись на бумаге прямо из неприятно пахнущих растворов, здесь по стенам висел ее старый садовый инвентарь с крупными зубьями.
И здесь же, в старом сундуке, мама хранила страшный фотоальбом. Книгу ужасов. Книгу печали. Книгу смерти. Книгу о мертвецах. А моя мама стояла по другую сторону объектива.
Мать-одиночка, она разрывалась между бесчисленными работами, за которые она бралась, чтобы свести концы с концами. Официантка, парикмахерша, продавщица на складе лесоматериалов, буфетчица. Горничная, секретарша, оператор автопогрузчика, помощница сантехника, модель в автосалоне.
Она была прекрасной синеглазой Золушкой, которая постоянно опаздывала на работу, до волдырей натирала хорошенькие ножки дешевыми неудобными туфлями не по размеру и гадала по ладони в обеденный перерыв. Работодатели, мгновенно подпадавшие под ее обаяние, с той же скоростью в ней разочаровывались.
В год, когда мне исполнилось десять и все пошло наперекосяк, она подрядилась работать фотографом в окружном морге. Мама снимала людей, начиная с того места, где они умерли, и до стола, на котором коронер копался в их внутренностях. Когда я впервые увидела снимок крупным планом зашитого Y-образного разреза на белой волосатой груди, то подумала, не означает ли он первую букву имени умершего в небесной перекличке, как в гимне «В час, когда труба Господня» [31].
Первый месяц работы криминальным фотографом мама возвращалась домой с красными глазами и посиневшими пальцами. До того, как она подписала контракт, вакансия была свободна семь месяцев. В зону ответственности входила обширная глухомань, а середина зимы на Голубом хребте славится особой суровостью.
Кому понравится, когда среди ночи тебя будит дребезжание телефона, заставляя натягивать пальто, а за окном пять градусов ниже нуля? [32] Никому не по душе воскресные самоубийства, когда карабкаешься по темным обледенелым дорогам к дому, где в окнах приветливо горит свет, а пол залит кровью. Высокий кровавый сезон в горных хижинах как раз с декабря по февраль.
Для тренировки маме вручили фотоаппарат, пачку голубых бахил и ламинированную карточку с ее фотографией. Велели снимать общий план, а затем покрупнее, насколько сумеет. Не хватало еще заблевать место преступления.