Чужие степи – часть девятая (СИ)

У меня перехватило дыхание.
Еда. Настоящая еда. Не мёд, не глюкоза, не сладкая вода, а нормальная, человеческая еда — тушёнка, каши, сухари, концентраты. Калории. Белки, жиры, углеводы.
Я опустился на колени прямо в снег, принимаясь сгребать рассыпанные брикеты.
Первый — целый, даже не помятый. В рюкзак.
Второй — чуть подкопчённый по краю, но герметичность не нарушена. В рюкзак.
  
Хотел сунуть ещё, но места больше не было. Снег лип к упаковкам, но я только отряхивал и укладывал обратно в мешок, стараясь не придавить, не сломать.
Сам мешок — армейский, серый, с утяжкой — обгорел с одного бока, ткань спеклась, стала ломкой. Когда я потянул его на себя, край прорехи пополз дальше, и все что я засунул, вывалилось на снег. Я матерился сквозь зубы, подхватывая пайки, и уже осторожнее, почти нежно, приподнял мешок за уцелевший угол.
Не унесу, разваливается на глазах. Я оглянулся, ища что-то, во что можно переложить добычу. Свой рюкзак уже набит под завязку, но рядом, под обломком рулевого винта, валялась пустая сумка — объёмистая, с широким ремнём, почти не пострадавшая.
Я подхватил её, смахнул снег и начал перегрузку. Пайки переезжали из дырявого мешка в сумку аккуратно, как снаряды. Сначала те, что рассыпались, потом те, что внутри. Я не считал — некогда, просто укладывал плотно, один к одному, закрыл клапан, затянул стропы.
Мешок, пустой и бесполезный, отбросил в сторону.
Сумка потянула килограммов на пятнадцать, не меньше. Я перекинул ремень через плечо, примерился — груз мешал, сковывал движения, но тащить можно. Главное — унести.
И тут я понял, что нельзя всё тащить сразу к автосервису. Вертолёт дымил, топливо вытекло и горело неровно, с копотью. В любой момент могло рвануть то, что осталось в баках. Или боекомплект. Если пайки сгорят сейчас, когда я их только нашёл, — это будет такой удар, который меня, наверное, добьёт. Не физически — ментально.
Я подхватил сумку, отошёл метров на двести от обломков, туда, где за бетонным забором бывшей стройплощадки чернел провал в подвал разрушенного или недостроенного здания. Спустился на пару ступеней, прислушался — тихо, сухо, не залито водой. Задвинул сумку в дальний угол, присыпал сверху обрывками рубероида и кусками пенопласта, валявшимися тут же. Если вертолёт рванёт, еда не пострадает.
Быстро вылез обратно на свет и побежал к обломкам — забрать остальное. Уже подбегая, заметил то что лежало у самого хвоста, почти под обломком рулевого винта. Небольшой кейс из серебристого металла. Маркировка на боку — синий круг с белой окантовкой. Я не знал, что это такое. Но если в вертолёте с вооружённым десантом везли такое в отдельном кейсе — значит, это важнее, чем автоматы.
Подхватив кейс, я взвесил его в руке. Тяжёлый. Внутри что-то перекатывалось глухо, с мягким металлическим стуком. Сзади послышался звук, далёкий, но отчётливый. Гул мотора. Самолёт возвращался.
Я замер, вслушиваясь. Гул рос, приближался, набирал высоту — или, наоборот, снижался для захода на цель. Я был на открытом пространстве, на фоне дымящихся обломков, как мишень в тире.
Времени не осталось. Я бежал, проваливаясь в снег, спотыкаясь о битый кирпич, прижимая к себе кейс и рюкзак, перекинув через плечо автоматы. Унты скользили по насту, лёгкие горели, холодный воздух резал горло.
До забора стройплощадки — метров сто. До спасительного пролома в подвал — ещё пятьдесят. Я не добегу. Я уже знал это, ещё до того, как услышал свист.
Самолёт вынырнул сбоку, из-за руин хлебозавода. Я краем глаза даже уловил его силуэт. Ракета сорвалась с пилона — тут же превращаясь в белую вспышку в том месте, где только что дымили обломки вертолёта.
Взрывная волна ударила в спину, сбила с ног, бросила лицом в снег. Кейс вылетел из рук, автоматы звякнули где-то рядом, рюкзак сполз с плеча, утягивая в сторону.
Я пытался подняться, но тело не слушалось. В ушах звенело так, что я не слышал собственного дыхания. И тогда я почувствовал боль. Сначала — тупой, размазанный удар по спине, будто кто-то огромный со всего маху огрел меня доской. Потом — жжение. Множество точек, горячих, острых, расползающихся от лопаток к пояснице, к бокам, к шее.
Я перевернулся на спину, задирая голову, и увидел небо. Серое, равнодушное, без единого просвета. Где-то там, высоко, таял удаляющийся гул самолёта. Своё дело он сделал.
Я попробовал пошевелить рукой — пальцы царапнули снег, но поднять конечность не вышло. Попробовал ногой — то же самое. Тело лежало тяжёлое, чужое. Боль не отпускала. Она росла, расползалась, становилась невыносимой, но при этом какой-то отдельной, не моей. Я смотрел в серое небо и пытался дышать. С каждым выдохом из груди вырывался хрип, влажный, булькающий. Кровь. Я чувствовал её вкус во рту, тёплый и солёный. Чувствовал, как она течёт по спине, пропитывает куртку, разгрузку, смешивается со снегом подо мной.
Я попытался повернуть голову, увидеть, что осталось от вертолёта, но шея не слушалась. Только краем глаза — чёрный столб дыма, теперь уже двойной, густой, тяжёлый. Догорало то, что ещё могло гореть.
Кейс. Где кейс?
Я шарил рукой по снегу, но пальцы лишь царапали наст, натыкались на комья льда, на осколки бетона. В глазах темнело, серое небо становилось ещё серее, сужалось, сжималось в трубку.
Мысли путались, цеплялись друг за друга, рвались. Последнее, что я почувствовал — поднимающийся от ног к груди холод и чернота. Без звука, без запаха, без ощущения тела. Даже холода не было — только пустота. Я проваливался в неё, медленно, без остатка, и где-то на краю сознания, уже почти погасшего, мелькнула мысль: вот оно. Наконец-то. Покой.
Но покой не пришёл.
Сначала — боль. Глубокая, ноющая, идущая изнутри костей, из каждой клетки, из самого нутра. Тело вспоминало себя, собирало себя заново, и этот процесс был мучительным, как рождение наоборот.
Потом — холод. Он вернулся первым, вполз под кожу, сковал пальцы, добрался до груди. Я лежал на спине, и снег подо мной уже подтаял от моего тепла, а теперь снова замерзал, прихватывая одежду ледяной коркой.
Следом — голод. Пустота в желудке была не просто пустотой — она была чёрной дырой, пожирающей всё вокруг. Я слышал, как урчит в животе, как спазмами сводит мышцы, как организм требует, требует, требует — немедленно, любой ценой.
Я открыл глаза.
Темнота. Ночь. Я не видел даже собственной руки перед лицом.
Где я?
Память возвращалась кусками: Вертолёт. Самолёт. Взрыв. Белая вспышка, удар в спину, снег в лицо.
Я умер. Я точно умер. Я чувствовал, как уходит жизнь, как гаснет сознание, как серое небо превращается в чёрное.
И вот я снова здесь.
Рука — моя, живая, тёплая — нащупала снег слева. Пальцы впились в наст, царапнули лёд, наткнулись на что-то твёрдое. Камень. Бетон. Я подтянул руку ближе, упёрся локтем, попытался приподняться.
Тело слушалось. Плохо, но слушалось. Мышцы дрожали от напряжения, голод высасывал последние силы, но я смог сесть. И тут же замер, прислушиваясь.
Тишина. Ни гула самолёта, ни треска пожара. Только ветер, ровный, унылый, и где-то далеко — скрип снега под чьими-то ногами? Или просто показалось?
Рюкзак. Я помнил, что он сполз с плеча, когда я упал. Где-то рядом, в радиусе метра, не дальше. Я шарил по снегу, сначала спокойно, потом всё лихорадочнее, всё отчаяннее.
Пальцы наткнулись на ткань.
Рюкзак. Целый. Я подтянул его к себе, нашарил клапан, рванул застёжку. Внутри — автоматные магазины, разгрузки, аптечки. Не то. Не то.
Пайки.
Я вытащил первый, пальцами провёл по упаковке. Осколок, мелкий, острый, торчал из брикета, впившись в пластик. Я выдернул его, порезавшись, но не почувствовал боли. Достал консерву, рванул упаковку зубами, раздирая плёнку, царапая губы. Внутри было что-то мясное. Тушёнка, рагу, неважно. Я запихивал в рот куски, не жуя, давясь, обжигаясь холодным жиром. Пальцы дрожали, губы скользили, половина падала обратно в упаковку, на снег, на фуфайку, но я не останавливался. Желудок принял первую порцию и взвыл, требуя добавки. Попалась каша с мясом, загустевшая на холоде. Я выдавил содержимое прямо в рот, как тюбик, и глотал, не чувствуя вкуса. Только солёное, жирное, тёплое — нет, не тёплое, ледяное, но внутри оно согревало, давало жизнь, возвращало силы.