Чужие степи – часть девятая (СИ)

Я посмотрел на следы. Они шли прямо, углубляясь в чащу между двумя особенно массивными, скрюченными стволами, похожими на рёбра гигантского скелета. Грязь в отпечатках протектора была влажной, но не размытой. Словно он проехал здесь совсем недавно. Час назад? Два? Возможно в этом странном, лишённом солнца мире время текло по своим законам. Но след был свежим, и это главное.
  
Двигаясь дальше, я старался не шуметь, но каждый мой шаг отдавался глухим чавканьем под подошвой. Глаза выхватывали не только след мотоцикла, но и саму землю. Это место обманывало. Выглядело как болото — чёрная вода, качающиеся у корней деревьев желтоватые пузыри, запах. Но стоило присмотреться…
Остановившись, я подобрал с земли обломок сухой, почти окаменевшей ветви. Ткнул ею в чёрную жижу у своих ног, потом подальше, туда где казалось особенно «болотно». И в одном и в другом месте палка ушла на пару сантиметров и упёрлась во что-то твёрдое. Я провёл ей по кругу — везде одно и то же. Жидкая грязь была лишь тонким, может, в палец толщиной, слоем. Под ней — твёрдая почва.
Не веря до конца, я перешёл к ближайшему дереву, к его вздыбленным и скрученным, как мышцы великана, корням. Воткнул палку в землю прямо у ствола, в самое основание. Сопротивление возникло сразу, почти как при ударе о сухую степную целину, лишь с едва заметным мягким проваливанием в верхний слой. Значит, деревья росли не на плавучей трясине, они прочно держались за твёрдый, надёжный грунт. Это было не болото в привычном смысле. Это было нечто иное: мёртвый, гниющий лес, стоящий на твёрдой земле, но залитый сверху, словно после потопа, чёрной, стоячей, гнилой водой. Как если бы река здесь давно остановила свой бег, умерла и разложилась, оставив после себя этот вонючий, ядовитый налёт.
Эта мысль немного успокоила. Значит, можно идти, не опасаясь на каждом шагу провалиться в трясину. Рисковал лишь промочить ноги насквозь, но это было ерундой по сравнению с другими угрозами.
Успокоившись, я шёл дальше, уже обращая внимание на рельеф. Земля, едва заметно, но поднималась. След мотоцикла местами был глубже — значит, Ванька ехал в горку, возможно, давил на газ, буксовал, чтобы вытащить тяжёлую машину из грязи. Воздух, хоть и оставался ледяным и влажным, чуть-чуть изменился. Запах стоячей воды немного отступил, уступив место запаху сырой земли и гнилой древесины.
Деревья начали редеть. Скрюченные стволы стояли уже не так плотно, между ними появились просветы, затянутые серой, неподвижной дымкой. Я замедлил шаг, пригнулся чуть ниже. Впереди было открытое пространство.
И тогда я что-то услышал.
Сначала показалось что это был просто шум в ушах от долгой напряжённой тишины. Что-то вроде звона. Я замер, затаив дыхание. Звон не проходил.
Голоса.
Я бесшумно отступил за ближайший ствол, сливаясь с тенью. Напряг слух, отсекая собственное дыхание, стук сердца.
Да. Я не ошибся. Справа, сквозь частокол деревьев, доносился разговор. Неясный гул, перекрывающий сам себя. Не крик, не спор. Обычный разговор, каким могут переговариваться два человека, работающих рядом. Но язык… язык был чужим. Ничего общего с немецким или русским. Ритмичный, с гортанными, щёлкающими звуками. Он резал слух своей неестественностью в этом мёртвом месте.
Я не двинулся с места. Голоса не приближались. Они были статичны, где-то впереди и чуть в стороне от моего пути. След мотоцикла вёл прямо, а голоса — справа.
Движимый любопытством, я начал медленное движение вправо, отходя от следа мотоцикла, но держа его в поле зрения краем глаза. Каждый шаг был расчётлив: поставить ногу на ребро, перенести вес, избегая хруста веток и громкого хлюпанья. Я двигался от дерева к дереву, используя их как укрытие, сливаясь с серо-чёрным фоном. Голоса становились чуть чётче. Их было двое. Может, трое. Они говорили негромко, но в абсолютной тишине этого леса звук нёсся далеко.
Я подбирался всё ближе, двигаясь от укрытия к укрытию. Наконец, через частокол голых стволов, мелькнуло движение. Я застыл, вжимаясь в кору дерева.
Метрах в тридцати, на небольшой, относительно сухой полянке, стояли двое. Люди. Но какие…
Одежда их представляла собой дикое, аляпистое зрелище. Словно туземцы, нацепившие на себя все блестящее и цветное, что смогли отнять у «цивилизованных». Я различил рваную розовую куртку, поверх которой был намотан ярко-красный, но уже порядком выцветший шарф. У второго — что-то вроде стеганой ядовито-зеленой безрукавки поверх клетчатой рубахи, а на голове белая меховая шапка-ушанка, украшенная яркими птичьими перьями. Одежда была разных цветов — желтый, сизый, белый, уродливый розовый, — и всё это драное, заплатанное другими лоскутами. Выглядело не как бедность, а как нарочитая пестрота. Камуфляж для этого серого мира.
Лица тоже странные, — скуластые, с узкими глазами — явные монголоиды. Но не такие, как знакомые мне буряты или казахи. Черты грубее, кожа темнее, с землистым оттенком. Они перебрасывались короткими, щёлкающими фразами, опираясь на длинные, грубо обработанные копья с массивными наконечниками. На поясах у обоих висели кривые, широкие клинки в деревянных ножнах — не сабли в полном смысле, но что-то среднее между тесаком и ятаганом.
Присмотревшись, я понял что они не стоят на месте, а двигаются, просто медленно, тщательно что-то обшаривая на земле, переворачивая комья мха и трухлявые ветки. Охотники? Собиратели?
Их вид, оружие, язык — всё говорило о том, что они свои в этом мире. Местные. Но знакомиться я не спешил, вполне понимая что для меня они представляют смертельную опасность. Двое дикарей, с копьями и тесаками, против меня с одним ножом — сомнительное удовольствие.
Я перевел взгляд на след мотоцикла. Он уходил прямо, в обход этой полянки, углубляясь в лес. То есть Ванька уехал дальше.
Дождавшись когда они продвинутся, я начал медленно, отходить назад. Мои глаза в последний раз скользнули по фигурам на поляне. И зацепились за деталь.
У одного из дикарей, того, в ушанке, за поясом, рядом с кривым тесаком, был заткнут… армейский бинокль. Советский, Б-6.
Такая же солянка как у нас?
Отходя от поляны, я нашел след снова и двинулся дальше. Лес становился еще более мрачным, деревья толще, а свет — площе и безжизненее. Тучи, если это были тучи, висели сплошным серо-бурым одеялом, без намека на солнце или хотя бы на разрыв. Ориентироваться по нему было невозможно. Оставалось только одно — считать шаги.
Я начал вести счет в уме. Это давало хоть какую-то иллюзию контроля. Один. Два. Пятьдесят. Сто. Каждые пятьсот шагов я останавливался, чтобы прислушаться и оглядеться. След упорно вел вперед, петляя между стволов, иногда почти исчезая на участках с плотным переплетением корней, но неизменно появляясь вновь.
Тысяча пятьдесят. Тысяча двести. Мышцы ног гудели от непривычной нагрузки — не от скорости, а от постоянного напряжения, от необходимости ставить ногу точно, бесшумно. Тысяча семьсот. Тысяча восемьсот. Задумываясь, я сбивался со счета, и упрямо начинал заново. Примерно три тысячи шагов. Час ходьбы? Больше? Здесь не было времени, был только бесконечный, однообразный путь сквозь серую мглу.
И тогда свет просто пропал.
Не стемнело. Не наступили сумерки. Его выключили как лампу в комнате. Одна секунда — тусклое, но все же позволяющее видеть на десяток метров марево. Следующая — абсолютная, густая, осязаемая чернота. Я замер на месте, мгновенно ослепший. Рука сама потянулась к ножу. Тишина, и до этого абсолютная, теперь стала вдруг еще мертвее. Я не видел даже собственной руки перед лицом.
  
Идти дальше было безумием. Кроме того что я просто не увижу след, напорюсь на что-нибудь или грохнусь в какую-нибудь яму.
Мысль о ночлеге на земле, в этой чёрной жиже не вызывала энтузиазма. Оставалось одно — лезть наверх.
Я осторожно ощупал пространство вокруг, нашел ближайший ствол. Дерево было толстое, корявое. Пальцы нащупали выступы коры, сук. Нож пришлось засунуть за пояс — нужны были обе руки. Я полез, как слепой, полагаясь на осязание. Через несколько минут поисков я нащупал относительно горизонтальное ответвление — толстую, сантиметров тридцать в диаметре, ветку. Она уходила в темноту параллельно земле.