Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)
— Зато теперь, даже ежели дерево упадет, так оно на тросе повиснет, а жила целая останется. Крепко выходит. На века. Всё как вы говорили будет.
Я улыбнулся, пряча лицо в воротник. Они поняли. Через боль, через мат, через усталость — они поняли суть. Инженерная правда дошла до них через кончики пальцев.
— Молодец, Иван! — крикнул я. — Заканчивай пролет и грейся. Вино хлебное как раз привезли.
Он лишь махнул рукой, не прерывая работы.
* * *К концу второй недели этого каторжного труда я встретился с Павлом Соболевым на стыке участков. Он руководил стыковкой двух «усиленных» линий.
Мы стояли под готовым пролетом. Над головой, провисая тяжелой, уверенной дугой, висела наша конструкция. Теперь это была не тонкая паутинка, готовая порваться от чиха. Это был толстый, черный кабель, похожий на корабельный такелаж. Ветер гудел в нем низко, басовито, угрожающе, но конструкция даже не шелохнулась.
Павел похлопал рукой по столбу, словно проверяя его на прочность.
— Знаете, Егор Андреевич, — сказал он задумчиво, глядя вверх. — Когда вы приказали это делать, я думал — самодурство. Думал, вы просто перестраховщик.
— А теперь? — спросил я, чувствуя, как ноют промерзшие колени.
— А вчера ночью на пятнадцатом участке береза рухнула. Старая, гнилая. Прямо поперек линии.
Я напрягся:
— И что? Обрыв?
Павел покачал головой, и в уголках его губ появилась тень гордой улыбки.
— Канат выдержал. Береза на нем сыграла и отпрыгнула как от струны. Лишь два столба немного покосились, но устояли. А провод… провод даже не натянулся. Сигнал, говорят даже без помех потом шел. Мы дерево спилили, трос потом и подтягивать не пришлось. Если бы там была голая медь…
— … мы бы имели разрыв в нескольких местах и потеряли бы сутки на ремонт, — закончил я за него.
— Да, — просто сказал он. — Вы были правы. Это того стоило. Мужики ворчат, конечно, руки в кровь стирают, но… они видят, что делают вещь. Настоящую.
Я посмотрел на уходящую вдаль линию столбов, теряющуюся в серой пелене дождя со снегом. Это было уродливо. Грубо. Грязно. Никакого изящества высоких технологий. Дёготь, пенька, узлы.
Но это работало. И это будет работать, когда ударят морозы, когда придет «Инженер» со своими диверсиями, когда Наполеон двинет свои полки.
— Это только начало, Паша, — сказал я, хлопая его по плечу. — Передавай бригадам: кто закончит норму раньше срока — двойная порция горячего и премия сразу на руки. Нам нужно ускоряться. Зима не будет ждать, пока мы научимся вязать морские узлы.
— Сделаем, Егор Андреевич, — кивнул он. — Теперь сделаем.
Я сел в седло. Впереди были еще десятки верст, еще сотни проблем, еще тысячи узлов. Но самое главное мы сделали — мы перестали надеяться на «авось» и начали строить на совесть. Великие проекты, как я в очередной раз убедился, строятся не на озарениях гениев, а на горбу упрямых мужиков, вяжущих узлы под ледяным дождем.
Глава 4
Домой я возвращался глубокой ночью, когда Тула уже спала тревожным сном, укрытая мокрым снегом. Ноги гудели, спина, казалось, превратилась в одну сплошную деревяшку, а в голове всё ещё звучал скрип натягиваемых тросов и ругань монтажников.
В прихожей было тихо и тепло. Пахло сдобой и сушеными травами — тот самый запах дома, который я почти забыл за последние недели безумной гонки. Я стащил грязные, промокшие сапоги, стараясь не шуметь, но половица предательски скрипнула.
— Егор? — тихий голос с лестницы заставил меня вздрогнуть.
Маша стояла на верхней ступеньке, кутаясь в пуховую шаль. Свеча в её руке дрожала, отбрасывая длинные тени на стены. Она выглядела уставшей, но в глазах не было упрека — только бесконечное терпение и та мудрость, которой обладают женщины, ждущие мужей.
— Привет, родная, — прошептал я, поднимаясь к ней. — Опять я поздно. — Устало улыбнулся я, обнимая её.
Она молча прижалась ко мне. От её волос пахло лавандой и молоком. Я уткнулся носом в её макушку, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отступать, растворяясь в этом тепле.
— Ты совсем себя загнал, — тихо сказала она, проводя ладонью по моей щеке, заросшей колючей щетиной. — Сашка сегодня целый день к двери бегал. Всё «папа» да «папа». А папы нет.
Стыд кольнул сердце острее, чем ледяной ветер на просеке. Я действительно стал призраком в собственном доме. Приходил, когда они уже спали, уходил, когда ещё не проснулись.
— Спит уже? Загляну к нему, — сказал я.
— Зайди. Только тихо, он только угомонился. Зубы режутся, капризничает.
В детской горел ночник под колпаком из матового стекла — одно из первых моих изделий. В кроватке сопел мой сын. Александр Егорович Воронцов. Ему было уже почти полтора года. Крепкий, сбитый бутуз, раскинувшийся во сне «звездочкой».
Я осторожно поправил одеяло. Рядом с подушкой, вцепившись в него маленькой пухлой ручонкой, лежал… штангенциркуль. Старый, деревянный, с закругленными краями, который я когда-то принёс с завода и неосмотрительно оставил на столе.
— Он с ним не расстается, — прошептала Машка, вошедшая вслед за мной. — Весь в отца, — улыбнулась она.
Я осторожно коснулся пальцем его щеки. Она была бархатной и теплой. Сашка завозился, чмокнул губами и вдруг, не открывая глаз, пробормотал что-то похожее на «дай».
— Дам, сынок, — беззвучно ответил я. — Я дам тебе такой мир, в котором тебе не нужно будет воевать за каждый шаг прогресса. Мир, где телеграф будет обыденностью, а не чудом. Только дай мне время.
Я стоял над кроваткой, наверное, полчаса, просто глядя на него. Это был мой якорь. Моя главная мотивация. Не Империя, не Наполеон, не амбиции «попаданца». А вот этот маленький человек с деревянным инструментом в обнимку. Ради него стоило грызть землю, вязать узлы на морозе и воевать с невидимым «Инженером».
* * *Следующие два дня я, наплевав на графики и истерики Николая Фёдорова, провёл дома. Мне нужна была эта пауза. Нужно было вспомнить, ради чего всё это делается.
Утром, когда я спустился к завтраку, Сашка уже был на кухне. Он сидел на полу, окружённый деревянными кубиками — моя личная разработка, идеально отшлифованные. Увидев меня, он замер, неуверенно глядя снизу вверх.
— Папа, — протянул он, и в этом слове была и радость узнавания, и робость от долгой разлуки.
— Иди сюда, разбойник, — я присел на корточки, раскрывая руки.
Он посмотрел на маму, словно спрашивая разрешения, и она подтолкнула его:
— Иди, Сашенька.
Сашка топнул ко мне, неуверенно, на полусогнутых ножках, как ходят все дети в этом возрасте. Я подхватил его, поднял, и он засмеялся — звонко, радостно.
— Папа! — закричал он уже уверенно, хлопая меня ладошками по щекам. — Папа! Дай!
— Что дать? — засмеялся я, удерживая его упитанное тельце.
— Дай! — он показал на стол, где лежал тот самый штангенциркуль. Маша положила его туда специально.
— Ах ты инженер, — пробормотал я, беря инструмент и протягивая сыну. — На, изучай.
Сашка схватил штангенциркуль обеими ручонками и начал сосредоточенно открывать и закрывать губки, наблюдая, как они движутся. Его личико было серьёзным, сосредоточенным. Он не баловался, не бросал игрушку. Он… изучал.
Маша обняла меня со спины, положив подбородок мне на плечо.
— Видишь? — прошептала она. — Я же говорила. Я дала ему деревянную ложку, красивую погремушку, которую бабушка твоя привезла. Он всё бросил. Из всего, его только он заинтересовал. Крутил, мерил, прикладывал к игрушкам.
— Вижу, — я поцеловал её в висок. — Вырастет будет инженером.
— Есть в кого, — рассмеялась она.
Я провёл с ними весь завтрак. Сашка сидел у меня на коленях, мусолил штангенциркуль и периодически тыкал им в кашу, пытаясь измерить глубину тарелки. Маша рассказывала о домашних делах, о том, что бабушка прислала письмо, что Матрёна жалуется на крыс в погребе, что Дашка просит купить новую прялку.