Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ)

Я схватил кусок шпагата и быстро примотал провод к канату в двух местах.
— Вот так. Канат — несущий элемент. Провод — только передатчик сигнала. Если дерево упадёт на линию — канат выдержит или спружинит. Если лёд налипнет — он налипнет на толстую пеньку. Медь останется целой.
Александр смотрел на мою конструкцию с ужасом.
— Егор Андреевич… — прошептал он. — Вы понимаете, что это значит?
  
— Понимаю.
— Это значит… — голос студента сорвался на крик. — Это значит двойную работу! Нам нужно не просто тянуть провод. Нам нужно тянуть канат! Нам нужно вязать их каждые полметра! Это тысячи узлов на версту! Это… это замедлит нас втрое!
— Не втрое, — возразил я холодно. — Но замедлит.
— Люди и так валятся с ног! — Александр вскочил со стула. — Бригады на пределе! Они спят по четыре часа! Если я скажу им, что теперь надо тащить ещё и бухты с канатами, что надо висеть на столбах и вязать узлы… они взбунтуются! Мужики просто бросят всё и уйдут!
Николай Фёдоров молчал, глядя в пол. Он был старше и понимал то, чего не хотел принимать юношеский максимализм Зайцева. Он понимал, что я прав.
— А ещё, — добавил я, добивая их, — это усложнит жизнь диверсантам. Перекусить медную проволоку кусачками — секунда дела. А попробуй перепили на высоте висящий просмолённый канат в палец толщиной, когда он качается под ветром. Это защита, Саша. От дурака, от природы и от врага.
— Мы не успеем до зимы, — глухо сказал Николай. — С такой технологией — не успеем.
— Значит, найдём больше людей, — отрезал я. — Нам нужны не инженеры, а простые руки. Бабы, подростки. Вязать узлы ума не надо. Пусть вяжут на земле, до подъёма на столбы. Готовим «косу» внизу, поднимаем уже в сборе.
Я подошёл к Александру и положил руки ему на плечи. Он дрожал от напряжения и обиды.
— Саша, я знаю, что прошу невозможного. Но представь: мы построили линию. Императрица прислала поздравления. А через неделю буран — и связи нет. Тишина. И мы ползаем по сугробам, ищем обрывы, которых сотни. Это будет не просто провал. Это будет позор. Лучше мы сдохнем от усталости сейчас, но сделаем вещь, которая простоит сто лет.
Он дёрнул плечом, сбрасывая мою руку, и отвернулся к окну.
— Люди проклянут нас, — буркнул он.
— Пусть проклинают. Лишь бы работали.
— А что делать с участком до Помахово? — вдруг спросил Николай, и этот вопрос прозвучал как выстрел в спину. — Там шестьдесят вёрст. Голая медь. Изоляция старая, но это полбеды. Там нет несущего троса.
Я стиснул зубы так, что заныли челюсти. Это было самое больное.
— Придётся возвращаться, — выдавил я. — Не всем. Сейчас все продолжают гнать на Москву, но уже по-новому. А вот одну бригаду… самую надёжную… придётся снять и отправить назад. Укреплять тылы. Подвешивать канат к уже висящей линии.
— Они взвоют, — констатировал Николай. — Переделывать сделанное — хуже нет работы.
— Взвоют, — согласился я. — Значит, я поеду к ним сам. И объясню.
* * *
На следующий день я стоял на просеке, верстах в десяти от Тулы. Ветер швырял в лицо ледяную крупу. Передо мной, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в армяки, стояла бригада тех самых мужиков, что начинали стройку первыми. Крепкие, бородатые, привычные к любой работе, сейчас они смотрели на меня исподлобья, хмуро и недоверчиво.
Рядом со мной стояла телега, гружённая бухтами толстого пенькового каната, пропитанного дёгтем так, что запах перебивал свежесть леса.
— Значит так, братцы, — начал я, стараясь говорить громко, чтобы перекричать ветер. — Дело меняется. Провод, что мы вешали, слаб оказался. Зиму не сдюжит.
По рядам прошел ропот. Кто-то сплюнул.
— Это что ж, барин, — подал голос Степан, старший бригады, — сызнова всё? Снимать, да по новой крутить? Мы ж его тянули, жилы рвали…
— Снимать не надо, — я подошёл к телеге, взял конец каната. — Надо укрепить. Вот этот трос натянуть поверху, от столба к столбу. А провод наш к нему подвязать. Крепко.
— Да ты смеёшься, Егор Андреевич! — выкрикнул молодой парень — Ванька, из задних рядов. — Это ж на каждый столб лезть! А их тыщи! Мы ж думали — всё, готово дело, на Москву пойдём, а тут… назад ворочаться? Как раки?
Ропот усилился, перерастая в гул. Я видел в их глазах не просто лень, а тупую, тяжёлую обиду человека, чей труд обесценили. Они гордились этой линией. Они хвастались в кабаках, что «молнию для царицы тянут». А теперь выходило, что сделали они дрянь.
— А платить как будешь? — хмуро спросил Степан. — За переделку-то? Или за так, за «спасибо баринское»?
— Платить буду вдвойне, — громко сказал я. Гул стих. — За каждую версту с тросом — двойной оклад. И водки по чарке в день, для сугреву. Но делать надо быстро. Не сделаем до снегов — всё рухнет. И тогда не то что денег, тогда и головы не сносить. Ни мне, ни вам. Дело государево.
Степан подошёл к телеге, потрогал канат, понюхал пальцы, испачканные дёгтем.
— Тяжёлый, зараза, — проворчал он. — И липкий. Весь кафтан изгадишь.
— Зато вечный, — сказал я. — Степан, ты же дом строил? Крышу крыл?
— Ну.
— Если стропила гнилые поставить, а дранку хорошую — долго крыша простоит?
— Рухнет, — неохотно согласился мужик.
— Вот и тут так. Медь — это дранка. А канат — стропила. Без него наша стройка — труха.
Степан обернулся к бригаде, почесал бороду.
— Ну, коли двойной оклад… И водка… — он махнул рукой. — Айда, мужики! Чего встали? Разгружай возы!
Они пошли к телегам, но без прежнего азарта. Тяжело, молча, со злостью. Я слышал их разговоры.
— Барин совсем с глузду съехал…
— То одно ему, то другое…
— Учёные, мать их, семь пятниц на неделе…
— Верёвки вязать… Мы что, пауки?
Я стоял и смотрел, как они разматывают чёрные, змеящиеся кольца каната. Мне было стыдно. Стыдно перед этими мужиками, которые платили своим потом за мою непредусмотрительность. За то, что я, «попаданец» с знаниями XXI века, забыл простую механику.
Но другого пути не было.
* * *
Начались дни, которые потом, много лет спустя, я буду вспоминать с содроганием. Это была не стройка. Это была битва. Битва с физикой, с погодой, с человеческой усталостью.
Мы превратились в армию муравьев, ползущих вдоль бесконечной черной нити. Технология, которую я навязал, была простой до примитивности и тяжелой до зубовного скрежета.
Сначала на столбы затягивали тяжелый, пропитанный вонючим варевом канат. Он был жестким, непослушным, норовил выскользнуть из замерзших рук, хлестнуть по лицу. Его натягивали струбцинами, крепили к изоляторам мощными скобами, которые кузнецы Савелия Кузьмича ковали день и ночь.
Затем начиналось самое муторное. Монтажники, вися на столбах, подтягивали снизу наш драгоценный медный провод в гуттаперчевой броне и приматывали его к канату просмоленным шпагатом.
Узел. Затянуть. Обрезать концы. Полметра в сторону. Узел. Затянуть.
Тысячи узлов. Десятки тысяч.
Я ездил вдоль линии каждый день, от рассвета до заката. Моя лошадь месила грязь, превращающуюся в ледяную кашу. Я видел лица рабочих — серые от холода, испачканные сажей и дёгтем. Я слышал их ругань — многоэтажную, с душой, в которой доставалось и погоде, и пеньке, и «немцу-изобретателю», и моей матушке.
Но работа шла. Медленно, мучительно, метр за метром, но шла.
На десятой версте от Тулы я остановился возле бригады, которой командовал тот самый молодой Ванька, что возмущался громче всех. Он висел на вершине столба, обхватив его ногами, и вязал очередной узел. Ветер трепал полы его армяка, швырял в лицо мокрый снег.
  
Я спешился и подошел к столбу.
— Ну как, Иван? — крикнул я снизу. — Держит?
Ванька сплюнул вниз, едва не попав мне на сапог, и зло оскалился:
— А куда ж он денется, барин? Трос этот чертов слона выдержит, не то что провод ваш. Только пальцы не гнутся ни хрена.
Он дернул шпагат зубами, затягивая узел, и добавил уже тише, но так, чтобы я слышал: