Ребята и зверята

Весь обсыпанный ребятами, Чубарка вышел из воды, фыркнул, отряхнулся и по-собачьи передёрнулся всей шкурой.
— А знаете, ведь он и вправду поправился! — удивлённо заметила мама.
Этот день был последним днём Чубаркиной болезни.
Прошло ещё несколько недель.
И вот однажды во дворе раздался радостный клич. Мимо окна прогарцевал сытый, отлично вычищенный конь. На спине у него восседали четыре девочки в красных шапочках.
Соня — впереди всех — держала поводья. За ней сидела Юля, обхватив её руками поперёк живота; дальше точно таким же образом умостилась я, а Наташа — четвёртая — повисла над самым хвостом.
Чубарого разукрасили на славу: грива и хвост пестрели яркими лоскутками. Над чёлкой красовался пучок красного мака. И весь выезд имел очень торжественный вид.
— Тпрруу-у! — сказала Соня, натягивая поводья. — Ну, мы поехали в город. Покупать ничего не надо? А то мы можем…
— Ишь ты, какая у них прыть! Только в город — это слишком далеко, а здесь, около дома, пожалуйста, покатайтесь. Осторожнее только, чтобы Наташа…
— Но-о, Чубарый! Работай ногами! Гоп-ля!
Четыре шапочки раскланялись. И Чубарый мягким ходом — переступочкой — понёс нас по широкой пыльной дороге.
Добрую половину дня мы проводили на лошади. Ездили и без седла и в седле, прыгали через канавы, заборы, учились слезать и садиться. Нам с Соней — старшим — было удобно, а вот Юле и Наташе сильно мешал малый рост. Наташе приходилось влезать на седло в три приёма: сначала, уцепившись руками, подтягиваться на стремя, потом перехватиться за луку и лечь животом на седло, а там уже перекинуть ногу через спину и умоститься как следует. Но такие мелкие затруднения никого не смущали.
— Это что — научиться ездить! Нет, вы научитесь падать — тогда я скажу: вот это здорово! — пошутил однажды отец.
Весь следующий день мы упражнялись в падании: надо было проезжать рысью мимо разбросанной возле стога соломы и, не замедляя хода, падать на неё с лошади.
Долго нам это не давалось: руки как-то сами натягивали повод. Да и падать было неприятно.
— Падать очень трудно, — признавались мы после отцу.
— А разве вы пробовали?
— Пробовали. И не смогли. Только Соня одна…
И мы рассказали ему про наши упражнения.
Незаметно подошла зима. Каждый день Чубарого запрягали в сани и отвозили нас в город, в школу. Он так привык подъезжать в семь часов утра к дому, что его только запрягали, а дальше уж он сам: открывал мордой ворота, выходил и становился у крыльца.
Мы с Соней (Юля и Наташа тогда ещё не были в школе) выбегали с сумками, садились в сани и торопили:
— Скорей, Чубаренький, а то опоздаем!
Дома часто все бывали заняты, и за кучера сажали Юлю. В армяке, в шапке с ушами и в больших рукавицах, она влезала на козлы. А на крыльце в это время заканчивалась очередная схватка между мамой и Наташей:
— И я тоже с ними! Что я, каторжная, что ли, — дома сидеть?
— Да зачем же тебе подвергать себя лишней опасности?
— Мне лишняя опасность — дома оставаться.
— Да ты себе нос отморозишь!
— Ну и пусть…
— Как же ты тогда — без носа? Нет, не пущу… Трогай, Юля!
— Нет, подожди, постой… Ай, подожди!.. А-а-а!..
Громкий рёв, крики, и через минуту Наташа, сияющая, со слезинками на глазах, громко и торжествующе сморкается в санях.
Юля испускает залихватский свист. Чубарка берёт с места, и мы несёмся вниз по гладкой, наезженной дороге.
Правила Юля отлично. Послушали бы вы, как она гикала, щёлкала языком и на опасных поворотах говорила, успокаивая коня: «ооо… ооо…».
В базарные дни дорога была очень оживлённой: сани, розвальни, пары и даже тройки торопились на базар.
Обычно же народу было немного — ехали мы да ещё двое-трое соседских саней. Мы постоянно вызывали их на соревнование. Нагоним и крикнем:
— А ну, понатужьтесь!
Поднимется смех, все оживятся, защёлкает кнут.
Чубарый дрожит от нетерпения и всё налегает на узду.
— Ооо… ооо!.. — басом воркует Юля, а в глазах у неё так и пляшут бесенята.
Соседские лошади бегут что есть силы. Мы поспеваем сзади. Дорога узкая. Но вот удобное местечко…
— Ии-и-иих! — звонко вскрикивает Юля.
Мы все вскакиваем на ноги: это самый захватывающий момент. Как будто кто взял и переставил сани вперёд… Вот они сразу поравнялись… Тяжело храпящие морды чужих лошадей проходят мимо наших лиц и остаются за спиною.
Чубарый, всё разгораясь, всё набавляя ходу, летит впереди.
В наших санях неописуемый восторг.
— Тише! Тише! — кричат нам прохожие и проезжие.
— Ооо… шш… Тише, тише, Чубарый! Подождем этих черепах.
Мы останавливаемся и великодушно поджидаем соседей. У них кучером маленький злой старичок.
— Погоди вот, сорванцы! Сегодня же скажу лесничему, чтобы больше вас одних нипочём не пускали. Ещё мода — ребята без кучера!
— А что? Мы вам мешаем, что ли?
— Людей покалечить хотите? Разве так можно ездить? Нет, уж сегодня папашке вашему скажу. Всё как есть ему объясню.
У нас в санях тишина, уныние.
— У вас отличный коренник! — восторгается вдруг Соня.
— Но, но, ты мне зубов не заговаривай!
— Мы небось ни разу ещё ни на кого не наехали. А вы вот вчера задели санями.
— Ладно, ладно. Поговори у меня! Экие зубастые, прости господи! — ворчит старик, снова озлясь. — Это уж там видно будет. А только езде вашей больше крышка.
А ну как и вправду не дадут больше править? Старикашка ехидный — пойдёт и нажалуется. Скажет: гоняют как сумасшедшие, не смотрят куда.
Мы не на шутку беспокоились.
В школе вызвали меня по географии:
— А ну вот ты, сидишь тут — галок считаешь. Иди-ка лучше сюда, к доске, и проведи карандашом по карте. Как бы ты проехала по Волге, скажем, от устья к истокам? От устья к истокам, понятно?
Я вышла к доске. Стала у карты, а сама всё про езду нашу думаю.
— Ну, что ж ты? — спрашивает учитель. — Не знаешь, как нужно ехать?
И вдруг я как во сне:
— Конечно, осторожно, — говорю. — Мы ездим всегда очень осторожно и никого ни разу не задели.
Потом меня задразнили за это.
Кто не видел Чубарого раньше, никогда не поверил бы, что этот конь провёл трое суток в ледяной пропасти.
К нему вернулись и статность и красота. Только голову он держал не так гордо, как прежде, да ноги у него часто отекали, да ещё на крутых подъёмах он задыхался, а выбравшись наверх, долго не мог отдышаться. Зато в долинах, по ровной дороге, Чубарый давал почти прежнюю резвость.
Однажды мы лихо катили из школы. Впереди на дороге, у самого посёлка, чуть замаячил одинокий пешеход. Юля присвистнула, и мы мигом его обогнали. Вдруг видим — он машет нам и смеётся.
— Постойте! Да это папа!
— Тпрру! Садись, папа, подвезём!
Чубарый заплясал на месте. Отец подошёл и, всё так же улыбаясь, оглядел коня:
— А молодчина стал опять мой Чубарый. Придётся вам… ишака купить, что ли?
— Что же, купи — это очень хорошо.
Отец любовался конём.
Он протянул руку и хотел потрепать его по шее.
Но Чубарый всхрапнул и рванулся в сторону. Уши он плотно прижал, зубы оскалил. Глаза у него зажглись злым огнём.
— Ты что это, брат? Неужели всё ещё на меня в обиде?!
И мы не могли понять, что это вдруг Чубарому померещилось. Отец попытался ещё — Чубарый опять рассердился.
— Ну ладно. Пускай… Поезжайте.
— А ты?
— Нет, мне надо зайти здесь по делу.
Юля нарочно пропустила отца вперёд. А когда он отошёл на порядочное расстояние, взяла Чубарого в вожжи, и он в полном блеске пронёсся мимо отца.
Мы были удивлены и очень обрадованы обещанием папы: Чубарка да ещё ишак! Целый день обсуждали, как мы тогда разместимся. Решили так: один кто-нибудь на ишаке, а трое — на Чубарке. Отлично!
За обедом отец сказал матери:
— Чубарый-то наш совсем поправился. Я думаю опять начать на нём ездить. А ребятам я обещал вместо него ишака.